Йохан Йоханссон

Самый главный мужчина

2009-12-16T20:57:55Z

Вечерело, смеркалось. День таял, как мягкое масло,
Что лежало ломтями на тонких кусочках батона.
И икра с балыком, и салаты в лоханках. Не часто
Тосты шли: все устали и шли покурить на балконы.

Танцевали другие. Кружились угарные пары.
Ты смотрела сквозь стол; я увидел твое изумленье.
«Разрешите сказать! Это вы позабыли про фары?
Это ваше авто вдалеке, там где ветер качает сирени?

Я вгляделся в глаза. Незнакомая милая дама.
«Ничего что на ты? Ну давай, пробирайся поближе.
Через стол - не с руки, и не выпить напару ни грамма»
Ты присела, накинув на плечи кашне из Парижу.

Пролетали часы. Мне хотелось пойти освежиться
На простор, под сирень, где сверчки от натуги устали.
Взял под руку тебя. Джентльмены слегка ревновали,
Я гордился собой – ты давала возможность гордиться.

Ты вдыхала сирень, я же твой аромат незнакомый.
И звенели ключи номеров в новомодном отеле.
Ночь совсем. Спать пора. Мы почти уже дома.
Я к себе – ты к себе, согреваться в остывшей постели.

Вдруг – «Ты знаешь, иди, я еще с полчаса потанцую.
Только… ты подожди, я вернусь, постучу на пороге.
Чаю выпьем, огни на пальцах посчитаем, и всуе
Может быть посидим, поболтаем немного о боге».

Что за бог? Это что же, простите, такое?
Развернулась, ушла, невесомая, легкой походкой.
На ногах каблучки, и кашне на плечах расписное.
В номера, в номера! И рука потянулась за водкой.

Стоп, при даме не пью. Да и водку не пью я, однако!
Шоколад, мармелад и шампанское тоже на столик.
Так… бокалы еще, да и может добавить для смаку
Трюфелей привозных, чтоб не думала что алкоголик.

Может это ещё… Сбегать вниз, да прыжком до аптеки,
К чаю там что-то взять… Вдруг наступит забота такая!
Мы немного знакомы… но всё-таки мы человеки!
Хоть и рядимся в рисы, святых этим только пугая.

Ты вернулась, зашла, хоть и минуло долгое время.
Может быть полчаса, но сердечные пели фанфары!
Стук-постук, всё быстрей, словно в скачке колышется стремя –
Так и сердце, волнуясь, вдвойне отбивает удары.

На пороге. Стоишь ты с каким-то светлеющим взором,
На затылке кашне, словно в церкви смиренно молилась.
«Я останусь с тобой. На всю ночь», - улыбнулась с веселым задором
Я смотрел на тебя. Как же ты на лицо изменилась!

Стал не важен фуршет. И аптечные к чаю «приборы»…
Говорили о снах, о возвышенных в общем причинах
Быть на этой земле. И потом о супружестве скором
Что случилось с тобой. И еще обо многих мужчинах.

Солнце впрочем взошло, разговоры немного притихли.
Ты склонилась ко мне, и в распахнутой шелковой шали
Видел всю красоту, что в неволе томилась. У них ли
Мне ответов искать? У людей, что подобных чудес не видали?

Я ответов не ждал, но к тебе на ответ напросился.
Слушай, как его там. Фейербах или Гегель, не помню
Произнес, ….дай мне бог…, что земного успеха добился
тот кто жил – просто жил, и нисколько о вечном не помнил.

Ты смеялась, сказав, что наверное в том и порядок,
чтобы жить без причины остаться в угодьях навечно.
Прогореть, так сказать, чтобы не выпал в растворе осадок,
Чтобы уголь истлел вплоть до пепла… Привстала беспечно

И откинув назад свои кудри, игривые волны
С хрусталём на баретках, с заколкой в сияющих стразах…
Попросила: «Целуй. Мой сосуд от волнения полный
Лобызанья меня довели бы сейчас до экстаза».

Пресловутый итог! И тела расплетались, сплетались…
Нам ничто не мешало играть, даже шаль наконец пригодилась.
Там, вдали на столе, шоколада обёртки трепались
Меж бокалов с кюве. И кюве всё еще пузырилось.

Разомлев, улыбаясь, ты льнула к груди атлетичной
И блаженство твоё было как в небесах просветленье.
Я смотел, удивлялся - что движет феминой приличной
Раз чужую постель разделяет в чужой день рожденья?

Что твой муж? Ты ж наверное будешь смущаться.
Так всегда поутру: как бокалы с шампанским проходят,
Так приходит похмелье и грустное время прощаться,
Возвращаться домой, забывать друг о друге в итоге.

Взгляд потупила. Хитрая стерва такая!
И какая улыбка! Так ангел наверно смеётся.
Сладко так улыбается мне, тетивой арбалета играя,
На груди поправляя распятье, глаза прикрывая от солнца.

Солнце здесь ни при чем. Улыбается складно, манерно:
«Знаешь, дело во мне, а не в муже – он здесь не причина.
В жизни много мужчин. То правда, хоть это неверно.
Муж ж средь них – самый главный мой в жизни мужчина…»

Губы

2009-12-06T22:55:38Z

Ну что же, раздевайтесь, проходите.
Мне ваш визит не скрою как приятен!
Вы в драпе с мехом; искоса глядите
По сторонам, ища незримых пятен:

И на тончайших шелковых одеждах,
Скрывающих тончайшие же формы,
И на губах, морозных, стылых, нежных
Накрашенных скорее для проформы.

Под матовой серебряной помадой
Покрытой мелкой крошкой от печенья
Скрывали вы, как юная наяда
Следы от сладострастья приключенья.

Как будто был укус, засос игривый
А может неудачное кокетство -
Когда холодный ветер терпеливо
Слизал с лица спасительное средство.

Вы умолчали бы об инциденте
Но прижимаясь страстно телом к телу
Вы прятали улыбку. В том моменте
Улыбка бы была призывом к делу!

И открывались спящие ворота,
И разверзались юные твердыни!
И падал оземь драп, слетало что-то
Из шёлковых одежд. От юбки синей

Лишь лоскут пал, распластанный по полу
Роскошной залы с гипсовой лепниной…
Но синие чулки, и глазки долу –
Всё разбавляло страсть наполовину.

Я вас – в охапку, будто бы небрежно
И вопрошал, в глазах ища отраду
Так вопрошал – казалось даже нежно
Нисколько не склоняясь в эскапады.

Я вопрошал: отдайте ваши губы!
Я возопил: так поцелуй желанен!
Но вы смущались. Тихо пели трубы;
В них пар бежал, неся тепло до спален.

Вы вся смущались. Я лишь тешил руки
Скользившие по тоненькому стану.
И вдруг: «Боюсь, что будут только муки,
Коль целовать я запрещать не стану!

Простуда на губах, и это больно…»
Я улыбнулся, вовсе без испуга.
Ведь знал, что отыграюсь своевольно –
Смотря какие вы в виду имели губы!

© Johansson, 7 December 2009

Шах

2009-12-01T22:44:04Z

Шах матом говорил.
На то у шаха меч! И войска днесь
Просторы затмевают.
Да только шторы шаха прикрывают,
Когда он наг и хочет плоти съесть.

Так шах нехитро жил.
Он доставал секир,
И шишу доставал, когда в поход сбирался,
Да только шторой всё же прикрывался,
Когда наложницу к греховному клонил.

Их было у него.
Наложниц, в смысле, было.
Забыл он имена и рода их узоры.
То ни к чему! Ведь скрыты были взоры
От лиц и тел, что совращал Светило.

Он позже знал на счет –
Не в профиль, фас, на вкус –
Тех девочек, что возвышал на троне;
Пусть на ночь! Кто же шаха нынче тронет
Он почитай, с богами ел кус-кус!

Ночам приходит срок.
Состарился Светило.
Он старый, этот шах, но всё же не повадно
Ему поставить мат. Да было б дело складно
Коль бы нашлось приличное мерило!

И вышел Падишах.
Такой один на свете.
Как будто бы герой, не станет сомневаться.
И старика отправил омываться
Мол, посидел в шатрах, давай, отец, на ветер.

Старик прикинул суть.
И хрен прикинул к носу.
Решил, что из всего, что в жизни, было, нажил
Милей ему гарем, и бросил в спину страже:
«Беру подруг. А царство сдайте боссу».

Ушли в рассвет, тайком…
И на его верблюдах
Качались не унылые каменья
Не золото, не вечные творенья
А, так сказать, обыденные люди.

«И вот скажи,
зачем суфийцу бабы?
Он же под них не сможет подложиться.
И сверху не легко расположиться
Ведь старость не сбороли и арабы».

«А кто его поймет!
Вот ежели такой же,
Кто власть попил, и кто над златом чахнул.
Чей шах и мат не только медом пахнул,
Кто отличал, где трезвый, где пропойца.

Кто в общем… ЗНАЛ.
Хоть вроде знал немного.
И много не искал, коль посудить по скарбу…»
И легкой поступью с наложницами, в Тарбу,
Ушел пустой, моля пощады Бога.

© Johansson, 2 December 2009

Пенальти

2009-12-01T20:49:10Z

Понимаешь, это странно, очень странно
Мы не виделись с тобою три недели.
Ты одета как с иголки, я ж так рано
Одеваться не умею. Я в постели

Полежать люблю подольше. Да покрепче
Обнимать свою подушку обожаю.
И слюна стекает с губ моих на плечи
Визави моей, она не возражает.

Отряхнется, улыбнется и спросоня
Обратится: ну не в бровь, а в глаз, как надо -
«Милый, сладкий сон увидел, соня?
Выпей, лучше, душка, лимонада!»

Отсосу из горлышка. И газы
Эти микро, знаешь, пузырёчки
Защекочут ноздри до экстаза,
И набухнут съёженные почки.

И тогда – я голый сплю, ты знаешь –
Отползу подальше, до средины
Будуара нашего, где жались
Мы всю ночь с нагой моей любимой.

Вот я тут. Момент такой великий!
Так свистка голкипер ожидает.
Я стою. Стоим. Стоит как дикий!
И тогда пенальти назначают.

Я с разгона, с пятачка стартую,
И разбег мой как полет гагары
Ведь гагара – это птица с клювом
Да и я, надеюсь, что недаром…

Гол наметил – и забью с пенальти!
Пусть простой, не больно уж понтовый.
Как достойный форвард, как Рональдо!
Го-о-ол!!! Одиннадцатисантиметровый!

© Johansson, 1 December 2009

Бархатная клетка

2009-11-22T23:42:51Z

Волны света; идёт в красном платьице,
Рез до края чулок дразнящий,
С шагом бьётся грудь птицей пропащей
В клетке бархатной; на волю тянется.

Кожа гладкая в блёстках; матовый свет.
Звезда! Но на что ж я уставился?
Меж половин, в впадину впялился;
В полный плоти алый корсет.

В глаза смотреть, в глаза! Ангел же это
Стыд утративший к радости многих
Взглядам страждущих оголивший ноги,
Прелестью бьющий, как залпом дуплета.

Красота женская – страшная сила!
Разум мой в пятки почти уходит.
Или… напротив – в место где ноги
Расти начинают. Приворожила!

Есть девы бесстыдные, в низеньких брючках
Нитку белья, присев, демонстрируют.
Есть в юбках коротких что дефилируют,
Почти не скрывая интимные штучки.

Она такая же – полуоткрытая.
Полуприкрытая – точней будет.
Изгибы и складочки, словно на блюде,
Свои выносит, как карту визитную.

Движется прямо – теряю дар речи.
«Чем вам помочь, вы звонили недавно?», -
«Мне б сапоги... Вам покажется странно –
я обувь такую ищу... без протечек.

В лес. Зимы лютуют. Мне б с мягким ворсом.
Тёплые, чтобы ногам упруго…», -
Говорю, а сам - на её губы, -
Движутся в такт с полуголым торсом.

Хотя не торс у неё, а спелые дыни,
И сливки поверху; и все ароматы
От ягод лесных что исходят, от мяты
И просятся в рот, низвергая святыни.

Смотрит пронзительно, глаза искрятся
Всё понимает, о том же думает –
Как бы могла отдаваться бездумно,
И о губах, что могли бы смыкаться.

Куда ж мне тебя – ты же красавица,
Ты же достойна заморских почестей!
Шёлка постели в шале пятизвездочном,
Не стылых мотелей, не хаты товарища.

Как твоё имя? Молчи, дай поумничать! –
Зелень в глазах, скул прозрачных абрис…
Может Лариса? Что ж, будешь Кларис -
Давай развлечемся, чего ради жульничать?

Это игра, представленье бессловное
Прикосновенье… без тел и без рук.
Как если б грел тебя солнечный круг,
Призрачный друг, но тепло безусловное.

Каждый к тебе бы сегодня прибился
Твой день рожденья – цветов баррикады
И поборолся бы ради награды,
В твоих бастионах нектара б напился.

Кажется мне, я спускаюсь все ниже
Красного бархата складки сминаю
Ниже груди, к животу припадаю…
Рад я, что ты оказалась бесстыжей…

День твой окончен. По снегу бежишь
Скрип сапожков и красного блестки;
Шубка с песцом, то же платье. Полоски
Фар набегают; немного дрожишь.

Вот и порог; неуютно, темно.
Кнопку жмёшь, робко ждёшь шороха.
Скрип половицы. Всё бросила ворохом,
В комнату дальше, взглянула в окно.

Всё как и прежде. Сосульки на ветке,
Пухленький муж в аккуратных очёчках
Жмётся: «я рад тебя видеть, и точка»,
И грудь выпускает из бархатной клетки.

© Johansson, 23 November 2009

Человечек

2009-11-08T21:38:05Z

Люди не умеют быть ни достойно преступными, ни совершенно хорошими. Злодейство обладает известным величием или является в какой-то мере проявлением широты души, до которой они не в состоянии подняться.

Макиавелли

Снова ходим кругами – от берега к дальнему берегу,
Запинаясь, бредём в валунах и корягах в лиманах;
За плечами рюкзак пресных дней, да обид, да истерик.
Просят есть сапоги; мы ж упрямые – фигами пальцы в карманах.

Непрозрачно как всё… Вроде б мы пожилые, да умные
И расклад от Всевышнего олуху даже известен:
Раз при жизни грустишь – вечность думу оставят додумывать;
Будешь петь как безумный – веселых пожалуют песен.

Будешь смирными – в раёк для смиренных, пожалуйста.
Для отчаянных ад, там про них есть своя сковородочка.
Для продвинутых, цельных, идущих никак не вразвалочку
Колесо как у белки – крути, успевай, самородочек.

«Вот покоя бы взять. Это как – упокоиться заживо?
Чтобы там, в неглиже, в чем-то вроде небесных подштанников
Отчитаться пред Папой, что мол, не кутил и не бражничал,
Падал там, где стелил; ни кнута не желал и ни пряников.

Жил – ничуть не тужил. Может это считается «пофую»?
Ну, такой пофуизм – чё своим-то друг друга обманывать?
Рассуди ты, Отец… где присесть? Может сразу на проповедь?
В рай путевку напишешь?.. Я буду прилежно замаливать!

Там, у райских садов у вас что за порядки, обычаи?
Отпускают грехи или, это… валяй что захочется?
Ну хоть так, хоть иначе – я ж парень прилежный! Я бычиться
Не привык, ты же знаешь! Мне влом добиваться до почести.

Как ведь скажешь, Всевышний! Я тут подожду заключения.
У тебя ведь консилиум, нет? Или сам все решаешь, мараешься
Об людишек мирских? Ты ж как пить дать, растратишь терпение
На таких вон… кхе-кхе, их же тыщи в секунду! Умаешься!

Я ж к тебе на поклон не такой как другие, вот «Личное…»;
Приготовился – мытый да свежий, да справки с собой без помарочек.
Ты уж там посмотри, где получше… Соседи чтоб были приличные,
Сорванцы б не шумели, коль курят – тушили огарочек…»

Только сказке конец. Ничего не ответствовал Боженька.
Завернул ходока. Вроде Бог, а скривился как праведник.
Вроде как… человек! Но святой. А святому – положено!
Да святой в морду даст, и тростью отходит на праздничек!

«Это что ж», - думал Бог, - «Это разве тому я воспитывал,
Чтоб червем он прожил, а после змеюкой прикинулся?
Ну уж фиг! Или хрен! Как там он говорил? Пофуй?!», - выплюнул
Ходока. Тот взлетел, вроде как на орбиту продвинулся.

На орбите – не рай, и не ад – гадость всякая. Хлам кругом
Будто мусор, отброс человеческий. «Ну-у, вот здесь полетай.
Мне в службе приходится всякое! Так сказать, и дерьмом
Заниматься, и грех отпускать всякой нечисти.

Заявленье на грех напиши: осознал и явился с раскаяньем.
Что, мол, жил в пол-души, а с второй половиной заигрывал.
А пока полетай. Человеком не стал, значит? Правильно!
На повторный заход, ЧЕЛОВЕЧЕК! В мою лотерею… не выиграл…»

Десять причин предпочесть мужчину женщине

2009-10-05T08:59:05Z

Мы путешествуем с приятелем по центральной Африке. Предположим, это Ливия от Муаммара Каддафи, Алжир от Шарля Де Голля или Северный Египет от Омара Шарифа. Люди-легенды создают тропы. Здесь ступала нога этого сверхчеловека. Сегодня мы, в своих запыленных сандалиях топчемся с ноги на ногу у какого-нибудь пантеона или акведука, дремлем на лекции гида об истории очень древнего мира, и стоит открыть глаза, как оказывается, что сон-то в руку, и машина времени работает. Образы сна о древнем оборачиваются реальностью нынешнего сентября, а перенос чресел в пространстве без помощи мышечных усилий завершен. Левитация, то бишь, проведена успешно. Мы в пункте назначения, центральная Африка сужается до мелкой точки на карте, на которой вязью написано что-то вроде Ибн-Аль-Султан-Палас, пять звезд.

Предположим, моего друга зовут Пол, а меня пусть зовут Йохан. Очень приятно – Йохан Йоханссон. Можно просто Йох. Я не хочу, чтобы кто-то говорил о нас плохо, поэтому наши имена только слегка похожи на настоящие.

Мы размачиваем наш ужин великолепными бордо, вкус которого оттеняется естественными для этих мест морепродуктами и свежими сырами, и начинаем тихо буянить. Он мечет спортивными терминами, я позволяю себе делать путёвые заметки пером стило в карманном компьютере. Я пристально наблюдаю за окружающими, и шум в ушах от близкого темного моря сменяется шумом в голове от несчитанных бокалов спиритуса. Рефлексия обуревает. Мне хорошо в его компании, хотя мы не так чтобы близки – впрочем я чаще, гораздо чаще топтал иноземные берега об руку с незнакомками или с хорошо изученными подругами, чем с мужчинами. Эта мысль навевает построение параллелелей на тему – «бон вояж: Мужчина Vs Женщины». Поёживаюсь от возникших околосексуальных картин – не все они одинаково приятны.

- Послушай, Пол, а не сообразить ли нам с тобой на двоих?

- Я больше пить не хочу.

- Нет, представь – мы сейчас спорим на пачку баксов, что я тебе докажу, что отдых на курорте мужика с мужиком лучше, чем отдых этого же мужика с дамой. Я приведу тебе десять доводов. Если не приведу, забираешь пачку.

- Ты че, Йох, перегрелся? Я никогда не встану перед таким выбором.

- Помнишь, ты говорил, что я кого угодно могу убедить в чем угодно? Вот если я тебя щас не убедю, пачка твоя.

- Ладно. Но ты точно какой-то йохнутый! Пачка толстая, смотри…

Я собираюсь с мыслями.

- Загибай, дружище, пальцы.

- Первое. Нас с тобой сейчас поселили в двухместный номер с одной большой кроватью. Смотри, когда ты ложишься с приятелем в одну постель (потому что в номере случайно не оказалось отдельной), вам совсем не обязательно поутру оставлять о себе хорошее впечатление. Если же ты ложишься в постель с девушкой в столь же двусмысленной ситуации, а не потому, что намеревался ее «уговорить», обстановка выглядит иначе:

- (она) Обещай, что не будешь ко мне приставать.

- (ты) Хорошо, обещаю (держа пальцы крестиком за спиной).

Спустя два часа взаимного «что-то не могу уснуть» начинается возня с притворным высвобождением из объятий:

- Ты же обещал меня не целовать! Какой же ты.. впрочем, как и другие! Ты вероломен!

Ее губки надуты, но теперь уже она держит пальцы крестиком за спиной, пытаясь добыть алиби для своей девичьей чести, тогда как ее тело пытается добыть повод для новой провокации. Если спустя два часа с четвертью все же ничего не происходит, ее честь оправдывает неизобретательность хозяйкиного тела, сочиняя тезисы для ближайшего девичника – мол, этот импотент-недотепа даже не попытался меня поцеловать!!! Скажи, дружище, ведь у нас с тобой никогда не бывало такого конфуза! Если мы ложимся спать – то это значит, что мы просто ложимся спать! Извини, конечно, мы просто ложимся отдохнуть.

- Хорошо, - хохочет Пол. Тебе очко!

- Ладно, второе. Если вы мужчина, вам в принципе не приходится платить за приятеля, а если вы не нарочно это сделали, он, вероятно, вернет вам деньги. Тогда как даже малознакомая девушка посчитает сделать это неприличным.

- Точно, ты прав!

- Третье. Вам не приходится таскать приятельский чемодан, он же, наоборот, с большой охотой поможет вам подтащить ваш баул, набитый дьюти-фришной выпивкой.

- О кей, зачет.

- Четвертое. Мне кажется это особенно важным. Вы можете заказывать пиво вместо дурацкого полусладкого шипучего вина. Никто не может контролировать количество выпитого вами пива, так как вы свободный пивной человек в свободной стране бесплатного все-включено-пива. Вы также не обязаны совершать полицейские функции в отношении своего приятеля, так как он является вашим пивным сообщником и заявляет, что он тоже свободный пивной человек в свободной пивной стране…

- Ха! Это пиво я уже даже не хочу – вот она свобода от ограничений! Очко!

- Пять. Вы можете откровенно глазеть на женские круглые, выпуклые, плотные… В общем, смотреть на всех красивых девушек и вслух в деталях обсуждать с приятелем планы захвата этих «активов». Ибо что общего между бикини и колючей проволокой? То и другое защищает собственность, не мешая обзору!

- Так, погоди, я запишу цитату. Владение активами, рейдерский захват собственности, колючка… Хорошо, хорошо… Даю балл за одну только аллергию… тьфу, аллегорию!

- Шестое. Вы можете преспокойно уйти от своего приятеля на тусовку, в бар, в дискотеку, на пляж, и даже ночью на свидание, не опасаясь быть исцарапанным. К тому же, если он и умеет царапаться, он не наклеивает себе виниловых ногтей. Кстати, ты сегодня ночью меня царапал пальцами ног. Скотина!

- Я не скотина. Я просто животное. Честный балл.

- Седьмое. Выбирая между телесериалом про няню и турниром Большого Шлема, вы единогласно выбираете большой теннис. При просмотре вы, ничтоже сумняшись, тычете пальцами в экран, пытаясь выяснить, у кого из игроков теннис самый большой, и позволяете себе выкрикивать непечатные выражения по поводу проигрывающего Мюррея. Кричите вы громко, чтобы те арабы из соседнего номера, которые сегодня купались в вашем бассейне в паранджах, знали вашу позицию по поводу правильных эйсов!

- Ты делаешь успехи, малыш. Еще вчера ты не знал ни слова про теннис. Это – пять баллов. Зачтено.

- Восьмое. Вы можете храпеть во сне. Для мужчины это нормально и говорит о том, что он умеет рычать. Храпящая невзначай девушка, которой вы попытаетесь с этим помочь, обвинит вас в том, что на самом деле это вы так мучили местного пони сегодня днем, что его хрип (храп) долетел даже до ваших окон. И запомните! У девушек также не бывает расстройства желудка. У вашего же приятеля с этим все в порядке! Кстати, Пол, дружище, почему ты иногда… изредка…ну, в девяноста процентах случаев… не пользуешься кнопкой слива на унитазе?

- Это мелочи, малыш. Если ты ей пользуешься, значит каждый второй слив ты делаешь за себя и за этого парня. Плюс один.

- Девятый, предпоследний. Вы можете при нем писать СМС-ки знакомым женщинам, при этом хохоча и не ставя его в известность по поводу причины смеха.

- Да, верно. Слабенький пункт, но засчитываю. Еще раз схалтуришь, забираю баксы.

- О кей, реабилитэ. Сейчас будет аттракцион невиданной щедрости. Я тебе говорю о минусе мужского общества, и тут же перевожу его в плюс. Единственный минус приятеля: вас могут принять за геев и настойчиво предлагать номер с двуспальной кроватью. Мы это с тобой уже проходили. Этот черт на ресепшне сально улыбался и напевал вслед лоли-лоли! Но! Для предотвращения казуса учим речевку: «Yes, we’re two guys, but not two gays!». Я им процитировал это, леди за стойкой так смущенно заулыбались… и, даже если нам и не поменяли номер на сьют, то заметь, немедленно появилась вторая простыня и второе одеяло! А со столика убирали какой-то странный гель для душа…

- Это, блин, точно. Давно я что-то не ходил в ванную, мыла не подбирал! Не подходи ко мне, подонок!!!

Мы гогочем и пихаемся, и отправляемся на закатную партию на теннисный корт, обнажив почти одинаковые стройные торсы с шоколадными мышцами, прорельефенными солью и несколькими днями штормливой большой воды.

После бордосского пляжные резиновые шлепанцы и трусы-коленники кажутся Ролан-гароссовской униформой, и первый сет проходит лихо – расстрелянные мячами кусты хрустят под разухабистыми шагами русских отшельников в образах известных теннисистов. Один мяч порван, другие в международном розыске. Прерываемся на стакан воды.

Мне легче говорит с ним о «телках», чем с «телками» о мужиках. Я ревную приятных мне женщин к тем мужчинам, о которых они говорят, даже если они говорят невинно – да, он прекрасно вышивает крестиком на занавесках!

После брейка мы обнаруживаем на соседнем поле шикарную брюнетку, почти без одежды, а то, что на ней надето – откровенно и демонстративно. Брюнетка хлопает газелистыми глазками, лепечет «маньяна» и «салюд мучачос», мы облизываемся, и уже намереваемся сыграть в о-о-чень большой теннис втроем, как вдруг из зарослей жасмина появляется торс ее амиго. Торс несет ракету и шары. Мы, обмениваясь интерациональными жестами, соглашаемся сыграть на пары. Почему-то при техническом преимуществе и специальных пляжных тапочках на босу ногу мы проигрываем партию на граунде. Они прощаются, и испанец забирает свою испанку видимо в качестве турнирного трофея. Она, как нам кажется, походя облизывает его ухо, оглаживая бедра, и виснет на бычьей шее. Они оба удаляются, полуголые, теребя ягодицы друг друга свободными от поклажи руками. Мы лишены такого стимула и соболезнуем сами себе.

Потом, под уже проявившимися звездами, отходя к двуспальному ночному препровождению, я смотрю на неубранный будуар, по всем углам устланный артефактами бытия самцов, и с улыбкой думаю, что единственный плюс отдыха с девушкой в том, она нигде не оставляет своих нестиранных предметов туалета... Кроме того, ваши нестиранные носильные предметы она куда-то тщательно прячет, создавая, видимо, запасы светлых южных носков на долгую-долгую зиму…

18 сентября 2008 г.

Испытай моногамию

2009-10-05T08:53:26Z

Провокационный памфлет.

Кажется, жена просила сделать несколько вещей – что-то совершенно бытовое, тёмно-домостроевское, вроде добычи очередного мешка сахара, которого я не ем, поэтому никогда не знаю, когда он кончается. Биограф Хью Хефнера, верховного плейбоя современности, писал, что старина Хью, будучи еще не такой уж и стариной, бросил к чертям семейную жизнь, уединившись на вилле с тремя прекрасными барбиподобными девчонками, которые своей неоперированной красотой оттеняли его зачинающиеся седины.

Он, в вечном атласном халате, который не снимал кажется по причине к нему величайшей привязанности, лежал в разных позах в будуарах, обнимая то Кендру, то Лоли, то восхищался своей любимой интеллектуалкой Марго. Старина вовсю тешился своим тридцатилетним стажем в мире большого околосексуалия. Никому не ведомо, пронзал ли его жезл, потрепанный временем, подретушированные чресла красоток. Они, сияя бархатными округлостями, застыли на нескольких страницах глянца, преданно строя ему глазки. Но видевшие Хью в халате дамы хором говорили, что глаза его смотрят безрадостно.

Была ли то проникающая из сердец этих дам наружу самая солидарная из позиций, подобная былой месткомовской, велящая заочно осуждать бесстыжие глаза любого самца, обретшего искомую полигамию? Либо фотография Хью действительно выражала пресыщение НЕДОСТИЖИМЫМ для большинства половозрелых самцов этой галактики? Не знаю. Но дамы говорили хором: он несчастен!

Человек, сбросивший с себя путы ревности его некогда любимой супруги и решившийся на одиночество (бывшая жена и дети – в квартале от его теперешнего гнездышка) вызывал во мне и гордость и предубеждение. Весы – покупать сахар мешками либо исполнить свое земное предназначение, явно не связанное с подобными условностями, колеблются по сей день. Как оказывается, эти колебания остановить нечем, ибо с ними можно только примириться или расстаться. Тогда, когда настигает внутреннее примирение с неизбежным НЕравновесием весов, они удивительным образом останавливаются. Тяжелая чаша остановилась наверху. Легая, вопреки законам физики, притянута к основанию. Трюк про то, что килограмм чугуна весит меньше килограмма ваты – в действии.

Старик Хью заставляет своим примером выполняться этот трюк. При этом он не совершает никакого трюка ни с ватой, ни с чугуниной. Это все те же материалы. Все те же межмолекулярные связи, все та же структура и плотность. Но чугун одной с ватой массы взлетает к потолку. Нелепо, смешно, безрассудно, безумно, волшебно…

Он не алхимик, и не ал-физик. Он мистик. Он изотерик. И он великий лидер. Преступник моральных устоев. Плюнуть в след обществу, мещанской морали – кураж истинного гуру. Я слышу христианский шепот, снова призывающий – Explore Monogamy! (испытай моногамию!), и вижу Хефнера, который в целом и в частности противится моногамии, ибо единичная связь – энтропична. Энергия жизни угасает в однослойном браке. Познание, еще круг, проверка – все ли познано, меняется ли что-нибудь, ответ системы: все то же, все там же, изменения близки к нолю. Сброс параметров, сканирование новых партнеров, отзыв системы: свежие, новые, жаждущие – рядом. Голодные до тебя. Страждущие быть хотя бы второй рядом с тобой. Или даже хотя бы третьей. Я держусь твоего шага, достопочтимый Хэфнер. Держусь.

16 сентября 2008 г.

Вкус манго

2009-10-03T23:09:34Z

Я перешагнул через очередную грязную лужу с потопленными в ней поплавками жжёных бычков – какие-то из них с блеклыми следами помады, какие-то в смолистых изъязвлениях дешёвого горького табака. Снег – черный, с городской сажей и нечистотами морозного сезона. Природа начала свою чистку, заторопилась отогреть жаром перемороженную землю, чтобы снести мусор потоками талой воды. Вся шутка зимы состоит не в том, что Земля улетает на лишнюю сотню миллионов миль от солнца, достигая крайней точки орбиты. Не в этом дело. Ведь в эти, зимние месяцы в Африке все равно жара. Ответ на вопрос: «в чем проблема тепла и холода, зимы и лета?» – в легком наклоне земной оси. Чем дальше от солнца зимой, тем более полого падают солнечные лучи, тем холоднее в удаленных от экватора местностях.

На экваторе всегда лето. Там нет сезонов. Тогда какие шансы у природы очистить экваториальные грязевые кучи? Природа вместо снега посылает на экватор муссоны, цунами, ураганы, сотрясения почв и огненные бури вулканов. Они забирают и останки человеческих творений, и превращают в останки… множество живых людей, которым не посчастливилось скрыться. Люди не всегда чувствуют момент истины, секунду для подлинного освобождения – и не успевают уйти. Возможно, они нарочно остаются, чтобы – сквозь страх и неуклюжие попытки сойти со вселенского эшафота – принять возмездие. Возмездие стихии, как оказывается, для многих – и есть истинное освобождение.
Природа, побуйствовав, забирает с каждым приходом несколько тысяч, а то и сотен тысяч тел, очищает пространство для новых – и светлых, и грешных созданий, рождающихся на перегное перепаханных бурями почв, удобренных ко всему прочему и содержимым склепов, вывернутых наружу. Да, «когда б мы знали, из какого сора растут цветы, не ведая стыда…». Возможно, время этих ураганов и стоит считать временем экваториальной весны.
Эти мысли посетили меня в секунду, пронеслись образы судных дней, и я подумал, что видимо весной проще всего переставать… любить. Сама природа предлагает очищение, в том числе и очищение от назойливого романа. Бывают любови, которым лучше было бы почить, чем существовать. На том берегу окурочной лужи я расстегнул воротник пальто, почувствовал затылком солнечный жар и выбросил в урну маленькую открытку.
«Нина и Станислав приглашают вас на церемонию бракосочетания, которая состоится…». Уже состоялась. Сегодня, в последнюю пятницу марта. Завтра апрель. Зачем было меня приглашать? Ведь мы с Нинкой были… близки. И Стас об этом знал. Возможно, великодушие новобрачных подразумевало: кто старое помянет, тому глаз вон. Мы счастливы, а потому считаем всех своими друзьями.
Какая блажь! Превратить старых любовников в друзей. Возможно это перерождение происходит от полного равнодушия к прежнему объекту страсти. Решение о свадьбе совершенно меняет мироощущение, по крайней мере на несколько медовых месяцев – до неё и после. Фигура партнера становится главной иконой, тогда человек и превращается в истинного небожителя. А чего ему, в самом деле, бояться призрачного Всевышнего – когда он, человек, счастлив? Когда главной жаждой становится безостановочное поглощение новых порций коктейля из романтических чувств и страсти, украшенного шапкой взбитых в розовую пену мечт. «Любовь – это эгоизм вдвоем», по меткому выражению де Сталь..
Нинка смотрела на Стаса с нескрываемым обожанием в зеркальном зале загса, где как в калейдоскопе отражались немногие гости, превращая комнату в ballroom с сотней хрустальных люстр и массовкой повторяющихся лиц. Редкая итальянская пара – высокая фигуристая блондинка и коренастый красавчик-шатен, пониже её ростом, впрочем не сооответствующий внутренне своим наружным данным. Скромен и пуглив, но одновременно жесток. Нинкин тиран и повелитель, хотя повелитель бестолковый. Он как павлин с щипаным хвостом – уже перестал быть для неё авторитетом. Стас был человеком, потрепанным временем, вкусившим неудач и полным опасений от встречи с реальным миром. Хотя какие его годы! Но опыт слишком скромных успехов как-то принижал, пришибал его. Он не рос вверх, буквально не рос как личность, но рос вширь, укоренялся на земле, при этом теряя способность взлетать. Налицо были его «щипаные» павлиньи повадки. Ему нечем было особо удерживать Нинку, кроме показной строгости и имущественных ограничений – она, как любая вертихвостка-красотка, не особо стремилась к головокружительной карьере и заработку, больше учась – ещё до Стаса – кружить головы мужчинам, впрочем, не особенно удачно. Всегда буднично, фальшивым аккордом заканчивала свои романы, оставляя после них сплетни на весь микрорайон, вроде: «Вон, Нинка встречалась с Чалым. Он потом при всех трепался, что она в постели как селедка».
Так, каждый раз прибирая свою всклокоченную после амурного приключения гриву, Нинка и дошла до Стаса. Решила остепениться, оставаясь при том натурой дикой да толком необъезженной. Полюбила. И за глаза его – киношного героя, за чуб вьющийся, соломенного цвета. И за… «доброту», как говорила, улыбаясь, рассказывая о его периодах отступающей ревности, которые она принимала за истинную добродетель. Я ответствовал ей:

- Злость, злоба – это не отсутствие доброты. Тирания – это не отсутствие мягкосердечия. Это отдельные материи, черная сила, поселяющаяся как вирус в человеческую душу. И если её не усмирять, она сожжет и остатки светлых душевных движений.

На что Нинка сетовала, покорялась своеволию судьбы истинно по-женски, склоняя свою красоту и молодость к ногам домашнего деспота:

- Он хороший, я люблю его. Какой бы ни был, - видимо, говоря про себя что-то в духе: как бы ни было мало то хорошее, что есть в нем, оно, как брильянт, ценнее многого темного, что осталось в его душевных чуланах с неизвестных ей времен. Времен, когда он вкалывал до пота, чтоб заработать себе добротную карму. Но действуя из благих намерений – стать приличным человеком – как всегда, во многом и адски ошибался.

Я бросил открытку с голубками в зев металлической урны, она глухо стукнула о дно, показав всю пустоту сего предмета, а я подумал, что для меня пустым стало сегодняшнее представление в провинциальном загсе. Весна раскрывала объятья для новой влюбленности – старая только что кончилась. Ей-богу, как можно сохранять амурное к даме, которая только что вышла не за меня замуж? Я захохотал и повернул назад, снова перебрался через грязный поток и пошел навстречу солнцу.
Весенняя вода смывает гадость с газонов и тротуаров, ручьями льется в расщелины канализационных решеток, уносится в стоки коллекторов. И освобождается место для свежего. Наверное, новая любовь возможна, наверно её стоит дождаться… Глупые доводы рассудка. Я ничего не ждал в этот момент, я только праздновал своё освобождение.
Скороспелая травка уже выходила наружу на черноземных клумбах, ширились разноцветные посадки трудолюбивых зеленстроевцев. На проспекты вывалились дорожные рабочие во всем оранжевом, с бликующими на свету позументами-отражателями. Лет десять назад за их робами велась бы настоящая модная охота – как за сырьем для гламурного индпошива.
Я был свободен – от ожидания, напряжения и обязательств. «Прощай, старая любовь», - с улыбкой многократно повторял я, кажется пару раз произнеся эту фразу вслух.

***

…Я коснулся её языком, запрятав голову под широкую юбку из бирюзового крепа. Белья не было, она сняла его минуту назад, не стыдясь и не волнуясь. Я только что встретил её в аэропорту и отвел в купе вагона; мы остались вдвоем. Был знойный вечер, и кондиционер не работал, как всегда бывает в поезде, который только что тронулся. На столе лежала пара плодов манго, перевезенных ею в чемодане через несколько границ.

- Попробуй, такого манго как в Найроби нет больше нигде. – проговорила тихо Вероника. Она умела как-то понижать голос, ещё не переходя на шепот, но делая его особенно проникновенным. Я замирал, когда она так говорила.

Я откусил от плода вместе с кожурой. По подбородку засочилась сладкая патока, желтый сок разлился по груди, вязкие капли окропили расстегнутый ворот рубашки.

- Что там в Кении? К тебе кто-нибудь приставал? Тебя одну страшно отпускать. Готова даже по поезду ходить полуголая! – я повалил её на бархатистое ложе, перемазал с поцелуем и её лицо манговым соком, и снова полез ниже. – Ты даже ТАМ пахнешь манго! Какая же у тебя диета! Всё-таки, хоть и одну тебя отпускать боязно, но с этим страхом стоит совладать ради столь чудного эффекта!

- Благодарю, теперь я знаю, чем я пахну, а то спросить было не у кого! – она перестала сопротивляться и упала лицом на подушку, закрыв от вожделения глаза.

Найроби. Вероника из Найроби. Переливается во рту вместе с соком звонкое «эр». Манго из Кении. Из страны, в которой никогда не бывает зимы, потому что она – на экваторе. Наверное, хорошо, что есть женщина, с которой можно забыть о зиме? И даже о весне. Вечно лето. Вечный зной. Но вечность… она ведь существует до той поры, пока не приходит цунами…
Устойчивость вечного смывается хаосом переменчивого. Стихии входят в нешуточное противоборство, но закон энтропии диктует, что энергия должна угаснуть, буря стихнуть, жар смениться льдом охлаждения. Энергия любви – кратковременная, вспыльчивая, как бенгальская свечка, искристая и ненадежная. Энтропия любовной системы слишком велика, слишком велики её энергопотери. Так же как истинный огонь нуждается в дровах, так и любовь нуждается в подношениях, в подводе топлива извне, чтобы угасающее полыхание любовной истерики превратилось в вечное ровное иссинее пламя, подобное негаснущему огню.
Я отпустил Веронику, она полулежала на подушке и смотрела на меня пристально, неотрывно.

- Манго кончится, и что дальше будет с нами? Через несколько часов мы приедем. Наверное, нам стоит попрощаться и... больше не видеться, - она приподнялась над подушкой и снова посмотрела на меня, перестав улыбаться. – Хотя… мне впервые было так хорошо. Я… не только про сегодня, ты понимаешь?

- Почему попрощаться? Мы только что встретились… Только что, так сказать, вкусили запретный плод! – я иронизировал над ними, зелеными, грушеподобными фруктами, но фраза получилась довольно двусмысленной. Что нас останавливало от дальнейшего общения, ведь у каждого в сердце было достаточно места, чтобы впустить в него новое чувство.

- Тебе казалось когда-нибудь, что вот сейчас, вот именно в этот момент ты можешь сделать что-то, что повлечет большую ошибку в дальнейшем? Как обвал карточного домика, как цепная реакция, когда одно неловкое движение приводит к непоправимым последствиям. Что-то начинает рушиться уже и за пределами нашей видимости. Я не знаю как объяснить, но я чувствую, что надо ставить точку. Хотя и приходится отрывать с мясом… - Она взяла со стола фруктовый огрызок:

- Посмотри, косточка у манго никогда не отделяется от мякоти, каким бы зрелым не был плод. Её приходится обгладывать. Я не хочу, чтобы время обглодало нас так же, до костей.

У неё в глазах появились слезинки, крупные капли, которые не двигались, стояли в уголках, пока она не качнула головой. Капли одна за другой шлепнулись на подушку. Я притронулся губами к её глазам, чтобы убрать остатки соленой воды. Мне нечего было ответить.
Это воля, большая воля женщины – уйти вовремя, пока страсть не испепелила её, не заставила отдать всё до скончания. Выражаясь тем же физическим языком, не привела температуру любовной системы к абсолютному нолю. Люди, пережившие «тотальную любовь» часто становятся похожими на живых мертвецов, не способных больше к каким-либо переживаниям.

- Отпусти меня. Я очень люблю тебя, но у меня нет сил продолжать… А то, что мы пережили, было прекрасно. Меня никто не любил так, как ты – ни в духовном, ни в физическом смысле. – Она помолчала, задумалась. – Такие чувства ведь не забываются?

- Нет, не забываются. Почему лучше уйти… я сейчас понял – чтобы не испортить тот вкус, что есть. Чтобы не набрать горечи, не набить оскомину. Ты мне оставляешь вкус манго. Оставь его только мне, не делай его больше ничьим…

Она сошла на своей станции, а я остался на подножке зеленого вагона. Мне трудно было смотреть ей вслед. Как в ту весну, когда я «отдал замуж» Нинку, слишком сильно светило солнце. Но асфальт был сух, жарок, горячий воздух поднимался над перроном. Глаза, несмотря на иссушающий зной, наполнились влагой. «Её» станция - значит «не моя». Я поехал дальше, она обживала свой новый город, без суеты, как будто знала, что и когда теперь будет делать. Всё по часам, по строгому расписанию её жизни. «Карма» - значит действие.
Что ж, она действовала.
Я тоже продолжал жить.
Кружились, как песня, рефреном, где-то в вышнем эфире, пронзительные чужие стихи. Стихи – они ведь не для людей пишутся. Они туда, выше. И вот оттуда, свыше возвращаются к нам, как напоминание. Чтоб мы помнили о тех, кого любили. Потому что забыть - не получится.

Расставанье – конец суетливых событий.
И начало внимательной памяти.
Этой порой
Столько пишут картин,
Совершают великих открытий,
Строят замков воздушных, жилых, у реки, под горой.
Мне отныне дано без усилий, по звездному гуду
Узнавать, как живешь, как работа твоя и родня.
Вот и всё, не грусти.
Я тебя никогда не забуду.
Не проси – ты и сам никогда не забудешь меня.

***

5 марта 2009 г.

© Цитаты из стихов Анны Ахматовой и Анны Гедымин.

Год крысы, ч.2

2009-10-03T22:57:32Z

Вернуться к "Год крысы", ч.1

ЛЕТО

Прошло два месяца. В удивительно жарком июне, в день, в котором солнце стоит над горизонтом дольше всего, я встретил Дашу. Она делала доклад о финансировании своего малого бизнеса на каком-то глупом деловом саммите. Праздник окончился чаепитием и раздачей визиток под общие патетичные: «Конечно, я вам перезвоню!». Большинство таких людей не перезванивает друг другу никогда. Как в курортных романах – продолжение было бы нелепым.
Но Даша перезвонила.
Мы сидели с ней в ночном кафе, где виниловый диджей сопровождал нашу японскую трапезу хауз-обработками латино.

- Какой-то диссонанс – босанова, жесткий бит и сашими. Тебе не кажется? Давай уедем. – Даша, писаная красавица, хозяйка фитнес-клуба сидела в приятной близи от меня, иногда позволяя своей ноге касаться моей. Я засматривался на её бедро в сетке вызывающих колготок и не находил аргументов против ношения красивой женщиной мини. Разве что… это может быть опасно, провокативно для неё. Но плодородно для фантазий близкого к ней мужчины.

Через час мы уже ласкали друг друга на просторном заднем диване моей машины, сквозь стеклянную крышу тревожно на ветру шевелили лапами сосны, горячий ветер обдувал кузов, зализывал железную плоть.
Её колготки в крупную ячею, которые вначале показались мне вульгарными, опереточными, теперь сослужили хорошую службу, открыв доступ к миниатюрному, запретному, интимному, более не прикрытому ничем…

***

Всё лето мы ели суши и удирали по ранним утрам купаться на ледяное, полное родников лесное озеро. Я рассказывал ей о стихах и музыке, она о роли кислорода и правильного питания, и каждый день проходил как предыдущий.
Однажды она прибежала ко мне возбужденная, с букетиком маленьких синих цветов, какими были уставлены все овощные базары в те дни.

- Послушай, я вчера была у астрологов – мы большие друзья. Всю ночь гадали на их небесных картах. Я про тебя спросила – сказала – он очень важный для меня человек! Что его ждёт? Они много хорошего про тебя рассказали, я удивилась, как похоже! И напророчили тебе главную стезю - сексуальную реализацию. Но предупредили, - Даша засмеялась, - что лучше реализовывать сексуальность с одним человеком!

-А что о тебе, моя героиня малого спорта?

-Ты знаешь, грустно стало от услышанного, но мне нагадали большой-пребольшой переезд. В другой город совсем.

-О чем же ты грустишь? Наверное, эта перемена – к счастью?

-Я верю, что всё к счастью. Я везде выживу. Я же «крыса», по-восточному. Грустно оттого, что тебя, «быка», рядом со мной, «крыской» среди звезд видно не было.

-Ты тоже крыса?… - я осекся, и даже похолодел от неожиданного озарения. – Я… просто совсем недавно встретил одного человека, вашей «крысиной» породы… Такая была странная встреча… И сладкая и горькая. Как тёмный шоколад.

***

Лето считало последние свои дни. Знойные миражи ещё стояли над свежим асфальтом, но городские деревья уже готовились к скорому увяданию, давая желтизне забираться на кромки своих листьев.
Волею звёзд Дашина биография складывалась именно так, как было напророчено. Звёзды склоняют, но не обязывают, а Даша покорно подчинялась неизбежному.
Здание её клуба стало жертвой очередного транснационального супермаркета. Она продавала оставшееся от счастливого времени её творчества и предприимчивой гонки имущество – всяческие степы и флексы, кулеры и компьютеры. Грустно улыбалась мне при встрече:

-Теперь меня ничего здесь не держит. Начинать с нуля в нашем городе уже не вижу смысла. Замысел моего масштаба тут не реализовать. Я уезжаю, дорогой. Одного жаль, такого парня как ты мне уже не встретить…

Я молча с грустью смотрел вслед очередной отъезжавшей от её клуба «Газели» и думал: «Встретишь, и конечно, не такого как я. Таких, к счастью, или к сожалению, уже не производят. Ограниченный тираж. Но встретишь другого. Уже потому лучшего, что он будет с тобой».

ОСЕНЬ

На большом перекрестке, как обычно, рассеяно слушая протяжный трампет Ботти, я встал не в ту полосу. Мой ряд машин поворачивал налево, а мне нужно было прямо. «Пока их всех пропустишь через игольное ушко мигающего зеленого, вполне можно выспаться», - настраивал я себя на пятиминутное ползучее движение. Впереди мигал гигантский монитор, поставленный видимо для развлечения таких же как я ротозеев-водителей, на фоне которого я вдруг увидел переходившую по противоположной стороне дороги девушку. Знакомое лицо, но кто она? Мои обычные провалы в памяти – лица бывают опознаны, но - до головной боли себя довожу - часто не могу вспомнить, кто этот человек! «Слишком много приходится сопрягать переменных, наверное, нужно больше отдыхать», - крутил я мысль, вороша набор имен дальних и близких знакомых. Рассеянность моя наконец дала сбой и я даже ойкнул: ба, да это ж мой консультант по налоговым, черт бы их побрал, вопросам! А как похорошела за лето! Плотная бязь юбки обтягивала спелые бедра, и к удивлению, я увидел в ней не лишенного половой принадлежности менеджера-очкарика в вечных деловых брюках, а… женщину, полную сока и зноя. Куда теперь деваться? Ведь раньше её протокольные расшаркивания в стиле: «добрый день, рада вас видеть!» и сухой канцелярит не давали даже шанса заглянуть глубже, за занавеску униформы.
Я сорвал в копоть колеса, перестроился в правую полосу, сигналя и извиняясь махал рукой остающимся в стопоре водителям.
«Нужно исправлять ошибку, - перемалывал я хаотический поток мыслей, - с такой девушкой нужно дружить, а не в делах ковыряться».
Она узнала меня, с благодарностью уселась на переднее сиденье, которое… потом надолго стало ЕЁ местом, и попросила отвезти в банк.

-Если нам по пути. Ну а если нет – вас не затруднит сделать небольшой крюк?

-Конечно, Лика. Мне очень приятно побыть с вами. В такой необычной… обстановке.

Конечно, обстановка не имела совершенно никакого значения. Имела значение её оказавшаяся совершенной антропометрия. «К такому интеллекту – еще и такие ноги! Чур-чур-чур, усилием воли переводим взгляд на лицо! Хм… кстати, лицо тоже совершенно СОВЕРШЕННО!», - шутливо и молча одергивал я себя самого.

***

Лика стала моей женщиной неожиданно, быстро, без тени сомнений. Всего неделю, пока она была в отъезде, мы обменивались бесконечными сообщениями, а при встрече просто упали друг другу в объятия. Она шептала – «Я хотела тебя всё это время. Очень хотела…».
Самой эрогенной зоной человека, безусловно, является мозг, сделал тогда я для себя безапелляционный вывод.
Лика тоже оказалась… «крысой». Ей тоже было двадцать три. И она тоже подчинилась своим звездам, оставив меня через шесть месяцев, быстро, беспощадно, уехав далеко, прочь из нашего тесного города. Любовь обычно уходит не прощаясь. Люди придумали прощания, но любовь уходит сама, отлетает, как пепел от обгоревшего на свечке насекомого. Я слал ей вдогонку письма, она отвечала, часто невпопад, часто молчала, чтобы не лить масла на остывающие угли страсти. Именно Лику я до сих пор не могу забыть – странную девушку, перевернувшую во мне всё отношение и к женщине, и к чести, и к счастью. И, кажется, сделавшую меня мудрее – теперь я почитаю любовь как слишком дорогой для меня аттракцион.
От Лики остались письма. У неё наверняка остались мои. Были и такие, которые остались написанными только слезами на белой бумаге памяти. Они никогда не были отправлены, потому что не существовали. Но всё же они существуют, потому что память жива. Память о покинутых и покинувших.

***

«Мы используем друг друга в любви как стартовый трамплин. Взлетаем, с земли видны наши хорошо намыленные лыжи, а нам - удаляющаяся в полете взлётка смертельно опасного ската, мощённого искусственными метелками летом и настоящим снегом зимой. Взлётка становится далекой, нестрашной, и чем дальше, тем менее любопытной. Я лечу, я движусь к новой возлюбленной. И когда старая связь разрывается, некогда любимая застывает в моей памяти, недвижная в своей эйфоричной позе.
Фантомы лучше не трогать. Но… я жажду потерянного – и потому трогаю, трогаю…
Сдвигаются пласты памяти, движутся тени крупных фрагментов, сквозь грубую серость в контровом свете проступают и светятся пальцы, пряди, ресницы. Былая возлюбленная оживает. Она начинает говорить. А голос, голос до боли знакомый! Но… новые нотки? Не узнаю, ведь мы ведь слишком давно… Слишком много времени назад… Слишком много других людей… Городов… Странных открытий… Но оттого, что я слишком хорошо знаю твой голос, я вспоминаю и себя, прошлого. Так хочется сказать «себя старого», но я скажу «прошлого».
От воспоминаний сжимается грудь. Я слишком, слишком сильно упал в тебя тогда. Слишком сильно я рвал свою грудь, так сильно, что душа очерствела. Каждый раз она черствеет, отлюбив. Я говорю себе: она становится взрослой. Но, повзрослев, забывает о своем детстве, о прошлом, в своей уютной «старости». Старой душе уже не хочется любить. Ей слишком дороги такие риски.
Это риски раскрасневшихся от бессонницы глаз и стылых ног на перекрестках свиданий, риски обид, молчаний и хрупких примирений. Риски опасной эйфории. Гигантского стресса любви. Он оставляет разрушения, сравнимые с извержением дремавшего вулкана – после огненного танца вулкан засыпает, а разбуженный им ландшафт превращается в усеянную гарью пустыню. И чем сильнее любовь, тем больше работы у археологов, и тем меньше – у садовников…
Я не хочу больше любить тебя ТАК, моя радость. Поэтому я не могу больше тебя видеть. Не хочу видеть, потому что… не могу тебя НЕ ЛЮБИТЬ.
Прощай. Я сохраню твой образ – застывший, фантомный, такой, как угодно моей памяти - в тайной коробке среди писем на вырванных из ежедневника листках, среди смешных фотографий, которые я крал у тебя, потому что ты себе на них не нравилась, а мне нравилась очень. Среди твоих книжек и дисков, навалом лежащих меж плюшевых существ непонятной этиологии – зайцебыка и слонокота сиреневого цвета. Под слонокотом лежат твои трусы – кокетливый подарок или бесстыдная забывчивость? Пусть остаются там. Они уже не пахнут твоей юной прелостью, они… они тоже отжили своё.
Я закрываю аккуратный кофр с кучей наших безделушек. Да покоятся они с миром.
Да не потревожат они и мой мир.
И, ещё, милая. Я хочу признаться – я никогда не хожу на могилы.

Это всё. Всё. Тишина... Тишина-то какая!».

ЗИМА

С полгода спустя мы сидели с другом на кухне в окружении откупоренных бутылок и жареных на гриле свинячьих отбивных.

-Ну что, ты видел свою девчонку? О которой всё время рассказывал прошлой осенью. Лика, кажется? - обращается он ко мне.

-Нет, больше нет. С тех пор как расстались. Да и не хочу встречаться. Не хочу жертвовать своим спокойствием. – Я уставился на него со взглядом, выражающим полное равнодушие к предмету дискуссии.

-Н-да… может ты действительно постарел? Смотри, как бы вместо «не-жертвования спокойствием» не стать жертвой собственного спокойствия. Слышал песню пинкфлойдовскую – «Comfortable numb»? Там герой как раз плохо кончил в своем уютном оцепенении. Юниверсум бурлит, вокруг живые люди, по крайней мере, большинство. И ты пытаешься спрятаться от страстей в этом безумном, безумном, безумном мире?

-Я не прячусь от любви, дорогой. Просто это меня больше не будоражит, не жжёт изнутри. Я счел, что это очень дорогой наркотик, и мне не стоит его больше покупать. Да и дилера менять всё время приходится – ненадежный народ эти тётки!

-Н-да… Чё-то ты мне не нравишься сегодня. И не прёт-то тебя ничего, и любовь перешла в разряд наркоты. А я вот мечтаю, - он растягивает своё плотное брюшко, как тюлень выгибается в изящную толстую дугу, - я мечтаю! О хорошенькой крикливой массажистке, которая освежит мой обыденный рацион чем-нибудь безудержным!

-Каждому своё, мой юный Экклезиаст. У тебя время собирать, а у меня - разбрасывать камни. Поделишься потом впечатлениями. А я вот решил перейти в разряд парного катания без смены партнерши. Не исходя из религиозных догматов – ты же знаешь, мне побоку идеологический масс-продукт. Просто, мне так легче. Хотя там, со многими приключениями, было интересней, дущераздирающей, и, черт побери, приятней! Но… стоИт, с позволения сказать, вопрос платы за все эти удовольствия!

- Религия пошла побоку? Так вот в чем состоит твой не к ночи упомянутый агностицизм! Веришь только в познанное на своей шкуре?

Он ухмыляется мне, думает несколько секунд, запивая кусок мяса огромным жадным глотком вина.

– Кхе… Но мы сейчас на разных берегах, дружище. Я мечтаю о загулах среди красных фонарей, а ты собрался прибиться к домашнему изобильному берегу. Но, будь шанс, мы встретимся когда-то на одном из них, помыкавшись по миру. А может… может, притомившись и от того, и от другого, найдемся где-то посредине моря, среди бурливых, пустынных, но свободных от всяческих тревог волн безбрачия.

По моей руке ползает большая белая крыса, спасенная из клети зоомагазина. Память о том годе? Артефакт? Пожалуй. «Крыса до скончания жизни будет верна быку», говорят китайцы. Я – «бык». Выходит, пожизненная гарантия? Никогда не переставал удивляться этому термину. Пожизненная, значит до конца жизни.

Но чьей?..

2 февраля 2009 г.

Год крысы, ч.1

2009-10-03T22:51:57Z

ЗИМА

Пару лет назад тоже была зима. Удивительно! Шёл слякотный январь, трескался асфальт от нездешних истерик природы. Ртуть бросало из жара в стужу - по лютым ледяным утренникам она скоблила дно термометра, а вечерами капели разгоняли водяную кровь по шрамам дорог. О выбоины в полотне уныло скрежетали машины. В тот год много машин стало «инвалидками». Они передвигались на мятых о ямы колесах, им штопали шины и меняли железные рычаги, чтобы они прочнее стояли на своих подбитых шипами копытцах.
Я тоже попал. Попал во все возможные ямы. Стальной конь требовал и нового масла, и присмотра под хвост выхлопной трубы и ласки, ласки, ласки. Он выл всеми шестью цилиндрами: «моё время пришло! Хозяин, сжалься! Я тебе еще пригожусь!». Я молча отвечал ему: «скоро, скоро…». Этот неслышный диалог между человеком и роботом продолжался каждое утро и каждый вечер, когда мы встречались и расставались на его стойбище в талом чёрном сугробе.

Я привык разговаривать с вещами. Одушевляю их, взываю, приветствую, наказываю. В те, последние дни января было: «o, my car, I beseech you!». Молю тебя – дай сил своих на эту неделю, давай вместе переживем козерога, в котором мне всегда и плохо и уныло. И страшно – потерять знакомый уют щипливых морозцев января и войти в февральские вьюги, метели, захватывающие горло серыми ветрами. Страшно, как перед ожиданием нарождения. Тоска предродовая. Взываю, давай дотянем до водолейских утренников, родных, уютных, и знакомо-безумных.
Я отдал машину в сервис в конце января. Взошедшее в моем натале солнце сделало меня куражливым и прищуристо-игривым. За стойкой регистрации автосалона сидели несколько протокольных девиц, вяло реагировавших на мои поползновения в сторону их либидо движениями телячьих глаз, и репликами – «Ой, не отвлекайте, пожалуйста! У нас ещё очередь!». Хи-хи-хи. Недостаток интеллекта вполне компенсируется у женщин неземной красотой или неумеренной работоспособностью.
Вечер переставал быть томным, все волоокие и полногрудые были проинтервьюированы, а признаков отклонения от ай-кью нормы не было обнаружено. Обычные дела. Даже поговорить не с кем! Оставалось расплатиться и уйти. За столом для выписки счетов сидела тонкостанная молодая женщина, практически лишенная вышеупомянутых достоинств – признаки её женственности были в стадии молодых побегов, которых касался только самый настойчивый взгляд, ищущий опоры в убеждении. Убеждение напрашивалось таковое: хозяйка столь красивого и тонкого лица наверное должна иметь и все остальные атрибуты совершенными?
Остальные атрибуты, как стало заметно, были весьма и весьма юны, и ещё ждали своего часа. Я со снисходительной улыбкой осмотрел хозяйку ресепшна с ног до головы, поскольку она на несколько секунд подходила к копиру, и снова уставился на её лицо. Ведь это хорошо, хорошо, что она так… юна, и её телесная красота не пробуждает низменного чувства. Хорошо, что среди грудей, бедер и прочих прелестей более всего заметны… такие глаза.
Её речь оказалась и смелой, и остроумной. А взгляд… слишком откровенен для первого знакомства:

-Вам незачем оплачивать услуги сейчас. Я обязательно позвоню, когда работа будет окончена и приглашу в салон. Возьмите деньги именно к этому визиту. Если приедете поздно, отдадите их мне по доверенности, я урегулирую формальности с кассой.

Я снова улыбнулся ей, разглядел имя на цветном шейном бейдже. И уже без намеков на сальности, адресовавшиеся раньше её соседкам, ответил:

- Эмма, я с удовольствием отдам деньги вам. Не люблю их носить с собой. Тягостное ощущение. Вот истинно обо мне – деньги карман тянут! Или оплатить что-нибудь, или отнести в банк, вложить в дело. Деньги должны быть пристроены, как и любая живность.

- Живность?! Я вам в некотором роде завидую! Мне обычно тянет карман отсутствие денег. Но мы похожи уже тем, что оба неравнодушны к этой субстанции. – Она улыбнулась первый раз, не казённо, как любому из посетителей её пластиковой конторки, а как заинтересованная в визави женщина.

- Вы сказали субстанция? – Я ответил ей такой же откровенной улыбкой, глаза в глаза, нарушив главную отповедь любви – не хочешь влюбиться – не смотрись в чужое зеркало. - Я тоже почитаю деньги как особый вид энергии. Нет, не их материальное воплощение в виде монет и купюр. Энергия – это тайный смысл денег, закон их существования. Когда люди платят друг другу, они перенаправляют потоки сил от себя вовне. Понятно, что чтобы управлять энергией денег, надо уметь управлять своей.

-Вы, похоже, глубоко проникли в тему! – она уже не скрывала своей улыбки. – Надеюсь, деньги вас интересуют не сами по себе – это было бы скучно.

- Сами по себе… Нет, - я задумался на минутку. – Что за радость – изучать деньги? Лучше иметь их, чтобы тратить. В общем, как и с любовью – любить интересней, чем разговаривать о любви.

- Вы правы… - она вдруг стала задумчивой, погрустнела своим тонким лицом. – Но я не очень люблю говорить о любви. Как-то мимо…Мне передалось её состояние – я в несколько секунд стал растерян. Нелепое глупое выражение моего собственного лица – я видел его в расставленных на заднике витрины автомобильных зеркалах.

У меня ничего не получается с впадающими в тоску женщинами – в глазах снова встала давняя картина: малая Невка, питерский октябрь уже без листьев, и моя спутница, роняющая долгие слёзы в канал реки. Она здесь любила, а потом он погиб. А я – я просто оказался рядом в тот момент, когда она это вспоминала. Смешное стечение обстоятельств. Я не был ей нужен, чтобы переживать грусть, но какого-то дьявола оказался подле. Фр-р-р. Снова это ощущение бесхозности и «объектовости» - Штирлиц как бы не при делах, он заходил только занести апельсины. Блестки огней города на воде медленно двигались, сносимые ветром, прогулочный катерок, полный кутежников, с дешёвым грохотом поп-аккомпанемента проплывал понизу, моя красавица возвращалась в искрящуюся прожекторами актуальность и её слезы постепенно иссякали: «А, это ты… ты всё еще здесь? Извини, мне вдруг стало так грустно. Пойдем дальше?». «Что ж, пойдем», - подумал я в ответ, - «я побуду ещё чуть твоим безропотным пажом»…
Эмма тоже возвращалась потихоньку из своего забытья, любовного волнения, и смотрела на меня отсутствующим взглядом – таким смотрят «сквозь» человека, разговаривают с его тенью, с его отсутствующим двойником, ответа от которого не ждут. Так можно говорить даже с портретом - без особых потерь.

- Я предлагаю на сегодня закончить, сервис уже закрыт, давайте встретимся завтра, я вам позвоню по готовности. А сейчас пора домой. – Её последняя фраза снова сдиссонировала своей человечностью с окружающими явлениями регулярного менеджмента.

- Позвольте вас проводить, похоже, мы оба пешком, к тому же нам есть о чем поболтать. Например о том, почему вы не любите рассуждать о любви.

Мы покинули стеклянную громадину автосалона; она сменила строгие туфли на невероятные, отливающие матовым шелком сапоги; приталенное легкое пальто, больше годящееся для поздней весны. Черная шерсть шали, непокрытая голова. Я отпускаю её на несколько шагов вперед, чтобы видеть всю, насладиться пропорциями тела, изящным шагом. Она вдруг оборачивается и смотрит в упор. Внезапно, так что я отвожу глаза, застигнутый врасплох за своим вуайерским занятием.
Она смотрит, я чувствую взгляд макушкой, родничок начинает пульсировать от её пристальности, и вдруг тишину бесконечных секунд нарушает её тонкий смех:

-Вы так забавно застыли. Прямо посредине лужи, а я жду вас на том берегу. Переходите, я всё-таки на каблуках, а они больше подходят для взятия брода.

Я с надеждой перевожу взгляд с её каблуков на краю лужи выше, и вижу её глаза - они смеются. Значит, не заметила моего бесстыдного любопытства.

- Эмма, я должен вам признаться. Я засмотрелся на вас, и, чего уж греха таить, с удовольствием. Вы, простите за эпитет, такая… форматная женщина.

- Прощаю! Я вообще в юности была моделью, да и сейчас снимаюсь для рекламы – если приглашают. Но, увы, прожить этим невозможно, поэтому перебиваюсь… – её ироническое к себе отношение удивительно легко действовало на меня, и от моей неловкости уже следа не стало. – Перехватываюсь… Классика жанра – училище искусств на сельхозработах. Веяние времени - уборку картошки принято заменять повинностью в сфере услуг. Вам, например, понравилось, как я вас обслуживала в салоне?

- Великолепно! Унылость ситуации с запчастями скрасила наша непринужденная беседа…

Она свернула, спустя несколько кварталов, в старый жилой массив, я проводил её до облицованного поддельной смальтой подъезда с тусклой лампой в скрипящем на ветру плафоне, и с совершенно странным для себя ощущением слегка пожал руку этой молодой женщине на прощание. Что так – рукопожатие? Потому, что она - модель, вызывающая уважение своей недоступностью? Или она – недоступная женщина, вызывающая уважение, ко всему являющаяся моделью?
Я подумал, что если бы она знала прозу Эрика Берна, мы могли бы обсудить с ней его эпиграмму, краткий набросок тонкого наблюдателя за резвящимися в вольных играх гуманоидах. А что если она и вправду знает Берна? Тогда я буду разоблачен, и могу быть отнесен ею к разряду совершенно негодных мальчишек! А мне… мне почему-то так внезапно и остро захотелось ей понравиться. Я прокрутил в памяти его афористичное: «женщина, которая сидит в короткой юбке все время классифицирует мужчин уголком глаза, и это её ад. Одни отводят взгляд, разговаривая с ней. Эти – испуганы, их трудно достать. Иные смело смотрят на её бедра – они откровенно сексуальны; а есть такие, которые исподтишка бросают взгляды – грязные молодые люди. Есть такие, кто смотрит только на её лицо – им она не нужна. Наконец есть такие, кто сначала смотрит на лицо, а потом на бедра, для них она прежде всего человек, а уж потом – сексуальный объект. Тех, кто отводит глаза, можно соблазнить, смелых можно использовать, грязных юнцов – презирать, уважающих можно уважать, а последних – любить».
Сможет ли она меня полюбить?.. Стальная дверь за ней медленно закрывалась, фонарь через решетку слепил, скрывая и её лицо, и плечи в кашемире, и бедра, и ноги. Она исчезла. Я только и узнал о ней – её имя и год, в котором она родилась. «Тогда шёл год крысы. Впрочем, следующий год будет таким же. Если вы умеете считать, то поймете, что заканчивается мой второй в жизни двенадцатилетний цикл! Спокойной ночи!».

Ей двадцать три. Чудный возраст!

***

На следующий день мы каким-то образом после её вынужденной работы снова оказались вместе.

- Вы знаете, Эмма, я впервые в жизни вижу слякоть в январе. Даже поля оттаяли. Давайте походим по земле, я так утомился городской грязью.

Мы едем с ней в поля, оставляя позади сизые здания мегаполиса, и на первой же проталине встречаем подснежники, молодую мать-и-мачеху.

- Одуванчики в конце января! Просто сказка про двенадцать месяцев. Раньше говорят, шаманы разгоняли непогоду. Теперь люди. Москвичи по заказу устраивают град или солнце, вопрос только в бюджете и воле градоначальника. – Она смотрит под ноги, осторожно переступая дизайнерскими сапогами через неровности косогора. – Что это за норки?

- Я думаю, что это норы полевок. Такие мыши. Ну, маленькие крыски.

- Всё изрыто. Наверное, они ищут выход из какой-то затруднительной ситуации?

- Затруднительные ситуации бывают только у гуманоидов. Слишком много горя от ума. Животными движут инстинкты. Талые воды запруживают их жилища, они ищут выход на воздух. Всего лишь.

- Как вы всё-таки прагматичны! А если предположить, что животное, как и человек, ищет любви, встречи, если оно тоже полно исканий? – она вдруг отворачивает взгляд от почвенных особенностей, и смотрит на меня.

- Возможно, и мыши – ищущие существа. Но нам неизвестен их язык. Я кстати помню, что и вы – Крыса, поэтому не смею больше уничижать интеллект близких вам существ…

ВЕСНА

В мае мы были уже близкими друзьями. Мне нравилось смотреть в её лицо и писать ей глупые письма, она была полна романтических надежд и смелых фантазий.
Ранняя весна дарила солнечные жаркие полдни. Она писала мне в ответ на мою любовную чушь свою, в итоге заканчивавшуюся вариациями на тему «в городе пахнет только тобою!».

-Давай пообедаем вместе? – позвонил я ей однажды, - возьмем сока, пирожков, посидим на лавочке?

-Давай, я буду свободна через полчаса. Хотя, я свободная женщина в принципе. – Она смеётся в трубку, - Просто я освобожусь… Нет, черт, я просто через полчаса ЗАКОНЧУ работу!

-Ты придаешь такое значение словам? – я улыбаюсь её наивному суеверию.

- Да, как ты мог заметить, когда мы разговаривали зимой о деньгах. Слова – это мантра, я верю в энергию слов.

Весенняя женщина пахнет особенно. Её духи развеваются вслед за закрученными ветром волосами, за игривой плиссированной юбкой, за шарфом из тонкого шёлка. Щиколотки тоже разоблачены, и голы, и манят. Я, как и тогда, зимой, смотрю на неё полными надежды глазами:

-Эм, ты знаешь… Скоро мой отпуск… Послушай, давай поедем вместе?

Она поворачивается ко мне, шарф, поднятый ветром, закрывает ей пол-лица, приклеиваясь к губам, так что они не могут говорить, и только влюблённые глаза бесстыдно шепчут «да».

-Тогда спроси разрешения у своей мамы. Она ведь может хватиться дочери, сбежавшей с незнакомцем…

Какие волнения движут мужчиной, собирающимся соблазнить женщину? Он вспоминает о матери девушки, святой церкви, чести и достоинстве подруги, о последствиях связи и возможном отдалении после, и о боли прощания. Он также представляет себе все удовольствия, которые он может получить и отдать взамен из своего распахнутого сердца, которое уже не может оставаться на замке, ибо оно растревожено. Сердце мужчины тоже безнадежно влюблено. Когда мужчина взвешивает эти радости и боли на весах с чашами, именованными «удовольствие» и «плата» он неизбежно приходит к выводу о тяжести или легкости жребия.
И мне предстояли несколько бессонных ночей. Хотя - чего проще – в омут, и соблазнять, и соблазняться? Но почему-то, почему-то именно с этой хрупкой брюнеткой все обстояло совершенно иначе. И жребий – «быть с ней» весил неизменно тяжелее, какой бы стороной я не поворачивался к нагруженному аргументами мерилу.
Она жила мечтой о путешествии, ничего не подозревая о моём мандраже, щебетала о девичьих планах на счастье, и о том, что самой главной проблемой станет для неё актуальный колор пляжного костюма. Мы говорили об Онегине и его Татьяне.

-Татьяна, как и я - большая любительница эпистолярного жанра, - говорила Эмма. Я очень люблю писать письма, и особенно тебе! Так хорошо, что я встретила тебя – я даже, с позволения сказать, боюсь теперь потерять тебя как друга… Представляешь, если нас захватит любовь?

- Татьяна пережила взлёт и падение всего за одну книжку. Ты тонко заметила: влюбленность – большое препятствие для разума. Она не замечает неразумного, и очень часто влюбленность бывает совсем не к тем, кого действительно следовало бы после полюбить.

-Влюбиться и полюбить – разные вещи, по-твоему? – её темные глаза посмотрели на меня испытующе и снова с грустью первого дня нашего знакомства.

- Мне кажется, это две очень большие разницы, - отвечаю я ей на одесский манер, и щурюсь в сизую даль.

-К чему ты клонишь? Ты в чем-то сомневаешься? Скажи, я пойму, если ты отменишь наши планы. Это всё было бы слишком хорошо, нежданно для меня. А слишком хорошо – это ведь тоже… плохо.

Я пишу ей на следующий день, в каком-то возбужденном состоянии, как будто напиваясь последними чудными глотками воздуха:

«Любовь, любовь! Одна из самых сладких, но все-таки болезней... Сперва - идеализация партнера, затем – неизбежное разочарование; всплеск эмоций, затем опустошение; сдвиг всех приоритетов в пользу предмета обожания, затем возвращение к ценностям, но уже с другим, совсем другим взглядом...
Ницше писал, что самая верная правда бытия - жить, повинуясь своему безумию. Следовать желаниям, как по завещанному, ведь исполнение желаний есть «древо жизни». Но Ницше, как и наша Татьяна, плохо кончил. В некотором смысле пал и жертвой любви, и жертвой своего безумия. Но каков масштаб личности! Ты ведь помнишь историю великого Ницше?
И ещё, я все время думаю - что же ты нашла во мне, раз так сильно хочешь поехать со мной, даже не зная куда? Мне кажется, что я... ну, в общем, я обычный парень, не проявивший никакого особого героизма, в романтический арсенал которого входят не орхидеи и икра с шампанским, а тихие пикники в пыльных городских дворах.
В общем, Эм, вопрос такой – как ты меня воспринимаешь? Что я для тебя? Не ищешь ли ты во мне чего-то, чем я не обладаю – призрачного, идеального?..».

Я мучался своими «почему», а она как будто уже знала все ответы на сложные вопросы взрослого мужчины:

«Я не идеализирую тебя, и ничего мне от тебя не нужно. Я пойду за тобой, если ты позовешь. А пока… давай не будем ничего говорить друг другу. Ничего. Всё сложится так, как ему суждено быть».

И вскоре всё сложилось. Всё, что должно было произойти. Точнее - не произошло ничего. Несколько дней мы молчали, чтобы потом заговорить без сошедшего на нет романтизма. Романтика стала жертвой моего надлома: свернулась в тугой жгут и после лопнула пружина ответственности – и за чужую хрупкую жизнь, и за свою разумную упорядоченность, за влюбленность, которую не стоило доводить до апогея, потому что за ней не последовало бы любви. Я понял, что не смог бы полюбить Эмму. И понял это, только когда почувствовал, что она любит.

Перейти к "Год крысы", ч.2

Ты одна

2009-10-03T22:38:14Z

В сауне она лежит на светлой морёной лавке из абаша – лавка никогда не нагревается до невыносимых температур, поэтому она улеглась на доски голая. Ничего ни на ней, ни под ней.
Мы вдвоём, остальные пары покинули парную, стёрли с себя капли пресной душевой воды, а мы остались, ещё солёно-влажные. Я по инерции несу на бедрах махру полотенца, приоткрываю стеклянную матовую дверь и вхожу, обомлев. Вижу её, по-бунински разоблаченную:

Она лежала на спине,
нагие раздвоивши груди, -
И тихо, как вода в сосуде,
Стояла жизнь её во сне.

Точно – именно так. Чудные раздвоенные груди. От жары, что-ли, забилось немонотонно слева под рёбрами, затрепетало увеличенное от избытка дикой крови сердце. Или… или я Ей в самом деле удивился, такой, похорошевшей?
Давно не виделись. Подруга… Такая же целомудренная – как обычно, хотя мы и сто лет знакомы. Всегда соблюдала этикеты, приличия, бонтон, и даже сверх того: с полчаса назад простыня под горлышко, кокетливые полотенца от посторонних, да и от моих глаз. Её скоромность всегда будила во мне грубоватый трепет – слишком притягательна, поскольку недоступна. Но робость качала весы выбора и в другую сторону. Не слишком ли чопорна, не из пуритан ли? Что ж я буду делать с тобой, если ты и вправду холодна, как кажешься? История из героических уст Гарсия Маркеса о набожной Урсуле, которая для совокупления надевала ритуальную ночную рубаху до пят с прорезью в области лобка, меня тревожила до тех пор, пока я не узнал Её… теснее. Да, теснее. Слово «поближе» здесь неподходящее. С момента знакомства я перестал сомневаться и в её женственности, да и в её раскрепощённости. Она, моя подруга, такая штучка, что если применить псевдо-энциклопедичное описание, то окажется, что она «женщина, которая умеет любить и имеет силы немедленно забывать о том, что любила». Пожалуй так точнее всего сказать про неё. Нет, это не холодность. И не бессердечность. И не забывчивость. И не пацифизм. И не… Нет. Не всё то остальное, о чем вы подумали. Просто это… ужасающая воображение обычного человека способность жить в «сейчас». Ни прошлое, ни будущее для неё как бы особенно не существует. Ну, или существует без паники и привязанности, и без драматизации, без аффекта «ах, ё-моё, я ж ТАК любила!» или «я обязательно ТАК полюблю!». Ей богу, она точно усвоила с молодых ногтей взрослый лимерик: долгая память хуже сифилиса. Что память о прошлом, что память о будущих чувствах. И эта простая премудрость её благословляет.
Итак, время свело нас… ближе, и от запертых врат души и плоти не осталось и следов. Я бывал в ней чаще и чаще, мы находили прелести в срывании всё новых интимных покровов друг с друга. Однажды, расчувствовавшись, я даже подарил ей кольцо, мечтая об «une vie d’amour». Как в песне – о романе с большим продолжением. Она приняла коробочку, улыбнулась хитро, спросив в стиле современных секси из большого города:

– Милый, это ведь просто кольцо с камнем, а не обручальное кольцо, да?

– Э…э, - я на минуту замешкался перед ответом… - Ну да, конечно, не будем этим париться. Просто украшение. – я с некоторой зажёванной обидой, и даже пафосом, но и… с философским терпением поиграл щёчными мускулами, мол – «поживём – увидим».

Это было давно. Мы не связаны узами, она живет своей полной жизнью, даря мне некоторую часть своего счастливого времени, нерастраченного на светские подвиги, оставшегося после жертвоприношений человечеству. Мне приятна её нежданная компания, и я, честно говоря, часто искоса наблюдаю и за ходом её дней «на воле», мимолетно касающихся меня, и теперь ещё за её движениями в непосредственной близи, взаперти, в тесной кабинке сауны. За движениями, которые, уж куда там - не спрятаны, поэтому can’t be ignored.
Она лежит так, что видна вся – стройность ног, ровные бедра сомкнулись, и всё тело выше – как слепленное по образчикам да по лекалам возрожденцев. Бедра чуть объёмней канонических, и талия – может не классические 24 дюйма, конечно, больше, но – великолепно пропорциональная и плечам, и бедрам, и её кхе-кхе… её длинноте… Сам прошу у себя прощения за сей надуманный неологизм.

- Э… милая, - выдыхаю я не неё горячий сухой банный воздух, - ты лежа кажешься даже ещё стройнее. Позволишь на тебе проверить леонардовскую гипотезу о золотом сечении? С эстетической, так сказать, наблюдательской точки зрения ты удивительно пропорциональна.

- Никогда не хотела быть натурщицей. Меня привлекают более живые ощущения, чем быть для кого-то музой дискурса. Ну ты ведь меня знаешь! Я хоть и не кровь с молоком, но уж меньше чем на хорошее игристое вино себя не чувствую. То есть пить так пить – без остатка, и с пробкой не балуйся!

- Хм… тонкая метафора. Ты сейчас на что намекнула? Что оставленное недопитым шампанское – бесполезное ситро, и на то, что у тебя где-то есть пробка, видимо запирающая тайное отверстие, через которое проистекает и пузырится и страсть, и пена, и золотистый сладкий сок? Лозы шальной творенье?

- Да боже ж мой, ты опять сводишь всё к эротическим фантазиям, или мне показалось? – она захохотала и собралась на лавке в комочек, подтянула ноги к груди. – Ты бы видел своё лицо, а интонации! Просто вожделеющий павиан – так же шевелятся волосы на ногах, и пальцы играют, перебирают что-то воображаемое. Мне показалость, что ты меня на расстоянии ощупывал! Сейчас я тебя боюсь! – рыжая хохотушка посмотрела на меня заблестевшими глазками.

- Не бойся, красавица. Я обычное, банальное заморское чудовище, привезённое специально для утех и сексуальной эксплуатации. Моё особенное дарование, несмотря на дикость - я владею языком... Англицким. Так что - Use me!

- Ну перестань, не здесь же тебя юзать! – она засмеялась еще заливистей, покраснела, укрылась со всей знакомой мне скромностью. – Всё-таки восемьдесят градусов, на сердце нагрузка тройная. Боюсь, не перенесу такого счастья.

Её животный испуг (скорее деланный, чем природный) прошёл, она снова растянулась на лавке, отвернув от меня все ещё смущенное улыбающееся лицо, показав мне спину.
Я ниже, она – на верхнем ярусе. По её ягодицам стекают неровные ручейки из крупных капель воды, испарины, и собираются в ложбине под копчиком, тянутся струйкой ниже и пропадают в невидимой уже взгляду тьме. Я робко прикасаюсь пальцем к истоку на венерианском холме. Она вздрагивает.

- Я хочу понять, куда утекает это ручеёк. Жаль, что в темноте не видно, но я прослежу пальцами. Позволь…

Она молча пропускает меня глубже между влажных полусфер, к самому скоплению влаги, к озеру, озерцу её соли, разогретому почти до температуры воспламенения, достаточной для воспламенения даже самого оледеневшего самца.

- Некоторые любят погорячее… Я даже не ожидал встретить твоего согласия сегодня. Кажется, я нашел устье этого потока. – говорю я ей тихо и сдавленно. Она снова молча вздрагивает.

Средний палец, тот, которым плохие парни передают приветы другим плохим парням в плохих голливудских фильмах, упирается в плотное колечко в глубине её недр. Я приподнимаю ягодицу и сырость, жар, её молчаливое согласие, уже без выбора и переговоров срывают стыд с петель и с моей настойчивой руки, и с робкого пальца… И мгновенно сдувают мою псевдосветскую спесь. Я наклоняюсь к ней, почти падаю, глубокий вздох от жданной, очень долго-жданной встречи, и дерзкие, резкие движения сильного пальца внутрь, её легкое «ой», и быстрые, все более быстрые толчки – палец ласкает её темный ход, глубоко, жестко, растягивая стыдливый глазочек до приятных во всех смыслах размеров.
Она сильнее вздрагивает, уже забылась и алчет своего наслаждения, прерываясь дыханием, пьет свой естественный опиум.
Моя рука бешено движется, я открываю глаза и с благодарностью смотрю на женщину, которая так легко в себя впускает. Благодарю! И так в мире слишком много борьбы, ещё не хватало за секс бороться! О, благодарю тебя, благодарю, за то, что ты анти-берновская героиня, которой он, собирательной, посылал многократный ироничный реверанс: «сварливая женщина понимает жизнь как боксёрскую встречу. Она сражается грудью, задом, влагалищем, мозгами, и она всегда делает ложные выпады».
Благодарные, желающие женщины – в конце концов оказываются более всего желанны, и именно они прекращают войны и суету в этом безумном мире. Да и между разных безумных миров тоже.
Мы оба устали. Эротическая пятиминутка в сауне – всё равно что получасовая на свежем воздухе. Уходит столько же сердечных сил. Полуторасотенный пульс от пререгрузок, она сползает с полки вниз, я нехотя отпускаю её, мой влажный палец выскакивает из убежища на волю уже у самой двери из парилки.

- Неожиданный поворот событий. Что ты мне позволяешь с тобой делать! – громко шепчу ей в спину.

- Я всего лишь повернулась с боку на бок, а ты, как оказалось - невоспитанный чурбан! Кажется ты забыл, как обращаться с приличной девушкой. Я не позволяла ласкать меня там. - она улыбается, встряхивая влажной рыжей гривой. Явно ей приятно. Но оставлю женщине право защищать свой непорочный образ, хоть бы и тысячи раз осквернённый мужскими руками, плотью и языком. Сто раз отдавшись, захочет каждый раз представлять себя девственной.

- Да, конечно, я был несколько неуклюж, и что уж говорить, «ошибся дверью». Но побывал «не там» к своему глубокому удовольствию! Давай пойдем уже наружу, к людям.

Через несколько минут мы топчемся в предбаннике, ищем полотенца и халаты, я любуюсь ей, стоящей напротив, абсолютно и бесстыдно голой, протирающей свои стройности прямо перед моим носом. Запахивает халат, собирается завязать пояс. Я притягиваю её за свободно висящий конец кушака и пропускаю руку между бедер. Она отстраняется, но я успеваю уже смочить пару пальцев.
Через секунду она уходит, а я остаюсь ещё ненадолго, блаженно держа просоленные в ней пальцы во рту.

***

Она в холле, одета в шелковый китайский халат, сидит, завернув ноги в клетчатый плед из альпаки. На экране идёт черный фильм с Мастрояни. Замок князя, высший свет, смешные антикварные кабриолеты. Бесконечно очаровательные пятидесятые! В предместье Рима герой Мастрояни (по стечению обстоятельств тоже Марчелло) оказывается в тайной романтической обители, где две комнаты для исповедания и исповедника соединены изощренным рупором. Им пользуются наши влюблённые – Марчелло, не ведающий себя от робости или забывший о своей пылавшей некогда к Мадлене страсти, и Мадлена, много лет ждущая его признания и искренне любящая его. Она примыкает к чаше исповедания и шепчет в неё, подсвеченную тусклым свечным светом:

- Возьми меня в жёны, Марчелло, я так давно жду твоего слова! Возьми меня в жёны!

Марчелло, как холостяк, которому привычна его судьба и всем романам он теперь предпочтет блуждание в приключениях по миру (к тому же надо знать отпетую протокольную морду Мастрояни), долго медлит, ходя по-кошачьи вокруг да около темы брачевания, в конце концов выкладывает слова на том конце гигантской трубы:

- Ты нужна мне, Мадлена! Ты нужна мне!

Она, Мадлена, только что выбившая из себя всю скученность неявленных слов о браке, переболевшая уже этой многолетней болью, только смеется, тихонько, прикрыв рот рукой и отстранившись от иерихонского трубного символа плодородия. Она смеется своей долгой страсти, а он – серьёзен, громко взывает к ней. Зов начался только что, сию секунду, когда он почувствовал, как же она ему дорога.
Она освобождается от горечи, её возносит смех, и какой-то незнакомец, войдя в келью, начинает целовать её повсюду, оставляя нетронутыми только губы, которыми она шепчет сквозь слезы своему возлюбленному, Марчелло – «Да, да, я буду твоей!». Она отдается другому, говоря любимому – «Я твоя».
Я отвлекаюсь от происходящего на экране нуара и смотрю на свою рыжеволосую подругу. Она с любопытством вглядывается в сыгранный итальянцами роман. Высушенная грива. Аккуратное гнездышко из каштановых прядей. Она украшена всем, что необходимо для праздника. Серьги, легкое ожерелье, кольцо, тонкий макияж. Под полупрозрачным халатом – ничего.
Кольцо, которое я подарил ей когда-то. Она подобрала к нему серьги и кулон, изящно дополняющие, создающие ансамбль романтическому символу на пальце.

- Ты очень красива. Ты одела кольцо на обручальный палец? Что бы это значило? – Я подсаживаюсь к ней и приобнимаю за талию. – Часто его носишь?

- Не забываю. Всегда одеваю в люди. Ну и для тебя постаралась.

- В люди, чтобы думали, что ты замужем, и не приставали?

- Ой… какой же ты у меня! – она теребит меня как ребенка, за щёки, улыбается прямо в глаза. – Ты знаешь, обручальное кольцо как раз никому ни в чем не помеха! Ведь не возникает никаких изнурительных обязательств!

Никаких обязательств! Мля! Я чувствую жуткий прилив зеленоватой ревности:

- Так ты одеваешь его специально?! Чтобы так привлекать внимание особо беспринципных самцов?!

- Дорогой, я ничего не делаю специально… - она примиряюще улыбается и замолкает.

Боже ж ты мой – мы конечно свободные люди, но как оказывается нехитра жизненная философия реальной, доверяющей тебе женщины! Она всё говорит как есть – да, сукины сыны готовы запрыгнуть на окольцованную особу еще с большей охотой, ибо ждут от неё той же прыти (ибо сентименты не входят в ничьи планы). Той прыти, за которую я благодарил её в сауне – она, похоже, позволяет себе с легкостью «принимать гостей». Да… женщины, даже в самом порядочном обличии – тоже «сукины дочери»… хотя, о чем это я? Кольцо то ведь не обручальное! Но почему тогда меня так будоражит фантазия на тему её незначительной фразы?
«Шлюха», проносится в моей голове, мысль не лишенная ярости но и вожделения. «Какая же ты шлюха!».

- Все возвращается, как бумеранг. – она как будто уловила мои мысли. – Много лет я мечтала быть твоей и хотела, чтобы ты ревновал меня. Чтобы ты присвоил меня, обладал, держал в узде. Я хотела быть даже… порабощённой тобой. Глупой рабыней. Твоей. Ты был спокоен, кажется даже посмеивался над моими чувствами. Теперь. Теперь мне это стало почти не нужно. И я стала видеть, что ты меня ревнуешь. Ты ревнуешь меня, правда? У тебя даже ноздри раздулись. – она хитровато изучает мою физиономию.

- Ты знаешь, жутко… ревную. От тебя скрыть ничего не возможно. Я правда, смотрел на твою красоту и боялся, что она достанется мне. Жуткое бремя. Целая гора золота – и вся моя! Некоторые люди боятся… быть богатыми. Да! Я не знал, что мне делать с таким богатством как ты – я даже не знал, как его, то есть тебя… удержать. Вдруг… потеряю? Потерять для меня ещё страшнее, чем обрести! Толстовщина какая-то: я не боюсь смерти, меня ужасает сама жизнь. Я ужасался жизни с тобой, она была бы слишком прекрасна. Поэтому я остался один. Но ты ведь тоже одна…

- Одна, но по другим причинам. Не из фобии потери необретённого. В этом ты уникален. – она снова нежно улыбается мне, проводя рукой по моей двухдневной щетине. – Ты можешь побриться?

- Для чего? Из эстетических соображений?

- Нет. Из соображений… нежности прикосновений.

Пока я провожу время с бритвой в ванной, Мастрояни говорит свой финальный закадровый монолог, я плохо слышу из-за шума воды, и так и не узнаю, чем он там закончил со своей буднично-блудной невестой Мадленой. Наверное взял её в жёны, даже будучи абсолютно уверенным в её неверности (или шаловливости), потому что понял, что будь она хоть вавилонской блудницей, он её не будет любить меньше, а пожалуй, возжелает её ещё и многократно. «Все мужики извращенцы», - думаю я. Предвкушение свежих рогов заставляет их начинать танцевать ритуальные танцы, особо удачные из которых заканчиваются па-де-де в регистрационных органах. Вот уж страховка от толстых обстоятельств с супружеской верностью. Колечки придумали!
Мы отправляемся ко сну, в комнате расстелена шикарная кровать с итальянским фасонистым сатином, шуршащим на ощупь, она разжигает две толстых свечи и ложится абсолютно голая, поворачивается опять спиной ко мне, как некоторое время назад в сауне.

- Ты говорила, что хотела бы быть моей. И я… я очень хочу этого. Будь моей, прошу. – Я пристраиваюсь к ней сзади, обнимаю за живот, под грудью.

- Я твоя… и не твоя, хотя я больше твоя, чем чья-либо ещё. Я не могу быть полностью твоей. Ничьей не могу быть. Я же не вещь. Но… любовь, штука такая, понимаешь… Когда сливаешься, волей-неволей начинаешь принадлежать и обладать. Давай пообладаем друг другом хотя бы несколько часов… - она снова легко улыбнулась, уголки рта поднялись навстречу моим приближающимся губам.

Я не могу справиться с охватившей меня нежностью – тискаю её грудь, судорожно, ненадышавшись, глажу её тело, притрагиваюсь к самым мягким, самым женским её местам.

- Ты у меня такая хорошая. Ты такая хорошая женщина. – шепчу я ей на ухо.

- Я сейчас заплачу. Не говори так, - шепчет она в ответ.

- Я с тобой как во сне – ты так красива, что кажется, что ты и не моя, не можешь быть моей, улетишь, как видение. Слишком шикарный подарок. И…ты у меня одна… Хоть с кольцом, хоть без кольца. – мое признание выглядит неловким реверансом циркового слона – оно вобрало в себя все возможные слова, которые только можно припомнить для поздравления, и потому лишило его флёра торжественности.

- Почему, если я одна, ты был с другими женщинами?

Я молчу. Они… увы, были, что тут поделать, мы с Ней долго не были вместе, и это трудно теперь пережить мне. Пожалуй, все что было с другими, теперь помеха в нашей сегодняшней неожиданной встрече, да и в нашей возможной жизни.

- Давай считать, что других не существует. И их и вправду существовать не должно. Я с тобой. Это важнее. Самое важное.

Я трогаю её всё настойчивее, и влажно уже между бедер, и отложить путешествие уже нет сил, я грубею, рычу в ухо, рычу в ухо женщине, которой только что говорил романтические признания:

- Какая же ты у меня хорошая! Самая порядочная, но такая блядь… самая честная, но такая шлюха… Как же я хочу тебя!

- Замолчи! Прекрати свои пошлости! Хотя… пори свою чушь, я уже привыкла. – она последний раз извивается только в руках моих, дерзко исследующих её долины и взгорья, и… впускает, и сама насаживается на вертел…

- О… как здорово! Я больше всего люблю момент, когда мы только встречаемся. Сочленение… Давай… о-о-о, давай повторим ещё раз… момент… стыковки…

Она нехотя выпускает меня, потом впускает снова, ещё раз и ещё, облизывает губы, и не прекращая двигаться, говорит:

- Да, ты прав, это очень, очень приятный момент.. Приятное знакомство…

- Блаженное… У тебя просто такая… Узкая, и бездонная дырка.

- Она всё еще тебя интересует спустя столько лет?

- О, она очень, очень меня интересует! – я не прерываюсь, и мы, часто дыша разговариваем о сексе во время секса. – Как бы ты хотела, чтобы о твоей дырочке я сказал – что она глубокая, теплая, мокрая. Какая? Вот мужчины любят, чтобы про их члены говорили – большой, вкусный, сильный.. Как бы ты хотела услышать о своей щёлке?

- Ты меня смущаешь… я не хочу никаких степеней и категорий. Не хочу эпитетов… Просто… я бы хотела, чтоб ты сказал, что тебе во мне приятно.

Мне очень приятно. Нам очень приятно. Мы взрываемся вскоре круче пиротехнической установки, вгрызаемся друг в друга, ногти до бела сжимают кожу, сбитое дыхание и отключенный онлайн – туманность, полет в астрал, обратно через несколько секунд, с совершенно обновленной душой. Любить снова? Снова…

- Так не хочется тебя отпускать… спи в моих объятьях. А я побуду в тебе до утра. Ты не против такой наполненности?

- Опять ты пошлишь… ладно, оставайся. Во мне…

- Да, остаюсь. Уже в тебе. Хорошо, что ты так бездонна, мой ангел. Я никак не могу нащупать твоего предела – ни в прямом, ни в переносном смысле этого слова. Ты такая одна. Ты одна…

Я целую её на ночь, она сворачивается калачиком, медленно, так чтобы не выпустить меня из себя, я повторяю изгибы её спины, прижавшись к ней грудью. Мы как две перевернутые ложки в сервизной коробке.

Я слышу, как она всхлипывает тихонько.

- Ты плачешь, милая?

- Не обращай внимания. Мне сейчас хорошо.

Я покрываю её щеку поцелуями, моля невидимого святого если и позволять мне когда-то ещё слышать женский плач, то только плач женщины, которая чувствует себя счастливой.

10 января 2009 г.

Кризис, Крис! ч.2

2009-10-03T22:23:45Z

Вернуться к "Кризис, Крис!", ч.1

***

Кристина, кажется, плачет, но беззвучно и без слез, перебирая свои утекающие миллионы, одиночество, одиночество!!! Она одинокая прекрасная женщина, которой бы нет-нет, но и хотелось бы влезть на самые твердые вершины, обезуметь, скакать по ним, как ведьма на метле по снежистым долам, да только метлы нет, и нет вершин, а все низости и низины.

- И вот, - она еще глотает и всхипывает, и придушенный вздох ее возводит голос на верхние лады, на седьмую октаву, - вот этот мент поганенький, со своим отвратительным пивным животиком из-под «Толстяка» - он же никогда не был в фитнесе, и даже не помышлял об этом – вот он говорит мне снова:

«Кристина Владимировна, вот вы молодая женщина, очень красивая и все такое – и, простите, зубы у вас все целые, и татуировок нет, и печатку золотую вы не носите. Нечего вам делать среди нас. Идите наверх, на-верх!!!…». И этот сермяжный мне советует идти ввысь... И ведь никому другому – менты, санитарки, работники тюрем и даже бомжи – для них нет кризиса. Они едят свою соевую колбасу, и для них ничего не изменится… И они пойдут на нас войной, на тех, у которых Верту, у которых мало-мальские бэ-эм-вэ и квартиры в центре, среди бутичков и «Азбук вкуса», где сыр банальный стоит триста рублей. За сто грамм... И самое страшное, что война начнется не по причине нас, против которых пойдут. А она начнется по причине тех, кто внутри садового кольца, и кому начнет не хватать во время кризиса. И тогда, когда им станет маловато, деньги не пойдут в Хабаровск, и не включат там тепло, и посадят за это мэра несчастного, а голодные и обмерзлые попрут на нас – потому лишь, что мы – между. Мы щель, промежность, мы те, куда бьют без сдачи. Мы ведь даже защищаться толком не умеем, куда нам с велюровыми рюкзачками? И я сматываюсь от него, этого рослопузого мента, и Инфинити мой как будто накачали азотом, отрываюсь от этого кошмара, который меня преследует тридцатитысячной волной безработных, которые быстрее моей тачки разгоняются до сотни, и которые везде - лезут в окна жадными руками, отрывают облицовку… Я больше никогда, никогда не хочу быть голодной.

Кристина умолкает, сглатывает сухой комок, протирает нос кружевом платка.
Голос берет психологиня-соведущая, имеющая особый вес благодаря неспешным комментариям, в которые въехать можно было б только внимательно вслушиваясь.

- Кристина, я думаю очень важно, чрезвычайно важно для нашей психологической резистентности, устойчивости к меняющейся окружающей среде является способность находить гомеостаз. Я говорю о состоянии психологичекого равновесия, когда среда не нарушает наших границ, а мы её. В вашем примере отчетливо видно, что воздействие среды сильно поколебало вашу способность импровизировать, быть спонтанной, быть собой. Это умение нужно каждому, чтобы балансировать между ямой кризиса и сияющими вершинами изобилия. Находить покой в этом поиске, как не тавтологично. Получать удовольствие от той реальности, которая рядом! И даже от езды на электричке, от поедания шавермы стоит получать удовольствие! – умудрённая немного взвизгивает. - Давайте поведём одно простое упражнение. Оно может показать нам источник наших внутренних проблем, и они часто – в глубоком детстве. Я также заранее говорю, что допускаю интерпретации, поскольку работаю в технике психоанализа, а он имеет изначальную основу – набор терапевтических гипотез, которые терапевт предлагает в виде интерпретаций своему клиенту. Если кто-то будет не согласен со мной – прошу об этом говорить. Упражнение называется «Роды идей», выберите себе партнера, с которым вам было бы комфортно работать.

Участники волею судеб разбиваются в пары, чтобы виртуально повынашивать и родить на белый свет блестящий антикризисный план в ходе иезутской пытки психологини. Крепкие мужчины за сорок разбирают пышнотелых ровесниц, ибо эксперимент подразумевает взаимодействие мужского и женского начал, а я остаюсь один. Ни к одной из «студенток» не подвели ноги, и так оказалось, что из всех возможных пар – только моя прекрасная соседка. Ну что ж, брать так брать. Точнее, рожать так рожать!

- Кристина, составите мне пару? – я тяну к ней руку, как бы привлечь в эксперимент и поздороваться. Она руки не подаёт и обращается к психологине, заистерив по-женски, на низкой ноте, в полголоса:

- Я ему не доверяю! Дайте мне другую пару! К тому же я в платье и поменять мне его не на что, разве что на юбку. – После слов она криво улыбается мне в первый раз, и я чувствую, что еще немного настойчивости, и лёд дрогнет. Фарфоровая куколка, папина радость оттает. Мне почему-то вспоминается японская хойку, пропитанная пиитетом, нежностью и каплями страстной испарины. У написавшего её отнимается дар речи при взгляде на свою возлюбленную, и он молвит только лишь через силу сжатого вздоха:

Вход и выход в те же самые ворота.

Еще недавно с куклою возилась ты,

Теперь другая, взрослая игра –

Игра с огнем…

- Давайте сыграем, Крис. Вы можете водить, если вам хочется доминировать. Точнее, контролировать положение. Давайте я буду рожать идею первым.

- Хорошо. Только при первом же признаке неудобства я спрыгиваю!

- Идёт! Можете бросить меня прямо в роддоме. – Я уже тихонько хохочу и любуюсь ей, и в фаз, и в профиль, и с бедра (так как она стоит), и в полоборота – полусферы её отсвечивают в галогеновых лучах, и люрекс чулков, плательного шёлка, осыпанного глоссом декольте… М-м-м… Сладко, сладко под языком от того, как она медленно поворачивается, девушка на постаменте, специально вращающемся ради меня. Я – в центре вселенной, она мой спутник, луна, незримая Лилит, с неприкрытой своей темной стороной… Скоро поглядим, что за кратеры ты там прячешь… И ненарисованные ли они. И в какие твои ворота стоит без стука войти и выйти страннику.

- Суть опыта такова – рожающий антикризисную идею лежит на спине, буквально в позе роженицы, с опорой ногами на тело своего партнера. И медленно, медленно, с присущей только ему скоростью он сползает по ногам визави и производит только ему нужное действие, чтобы прочувствовать, что мешает ему родить, и каковы его ощущения в момент родов. Скажу, что механизм переносов и контрпереносов таков, что то, что мешает нам рожать, обычно связано с тем, что мешало нам родиться! Особое внимание мужчинам! – палец вверх, sic!

Ну, мужики, понятное дело стонут, трясутся от смеха, вспоминают наипохабнейшие частушки на ухо соседу. До меня доносится только: «…не скажу в какой деревне есть мужик беременный».
Если еще немного поразмыслить на заданную тему, я б счел, что совсем не против, чтобы Кристина понесла от меня. Не знаю насчет результата, но вот сам процесс…
Стойка роженика. Это «роженица» в мужском роде. Я укладываюсь на спину на мягкие ворсы лобби отеля, Кристина к тому времени уже в чьих-то тренировочных штанцах, вместо шелковых плиссировок обтягивающих её бедра, делающих их ещё спелее. Вы можете себе представить, как втискивается в упругое трико рекламная модель, которой поручено отрапортовать на всю страну – в этих спец-шмотках я подтянулась на пару размеров! Ну, милочка, вам далеко еще до мирового рекорда по подтягиванию. Вон, Людмила Марковна Г. из Москвы подтянулась уже тридцать восемь раз. И это в её-то семьдесят! А у неё, у Крис, в тридцать девять – такие бедра – спелость молодой девчонки, сидящей на обезжиренных йогуртах и низкокоалрийных колах. Ах да.. она упоминала «Ворлдкласс».
Тесно как в этой тренинг-рум. Мне тесно рядом с ней, и с толпой зрителей вокруг (хотя никто на нас, абсолютно никто не смотрит). Здесь есть кабинки для двоих, увлеченных друг-другом?.. Беспомощный вопрос повисает в эфире, мы не одиноки, но все же наедине, и мне предстоит взбираться по её бедрам в своих полосатых игривых носочках, где каждый палец вышит, живет отдельно от других, в своём персональном чехольчике. И мои пальцы робеют, и икры робеют, и робеют даже мои джинсы в редких дизайнерских прорезях. Психологиня командует – «рожаем!», поддает темпу, мы – кто споро, а кто протяжно, со смаком путешествуем ногами по ногам своих оппонентов, которые и не оппоненты, а на все согласные, столь же заинтригованные, подопытные, неопытные. Все в первый раз. Каждый в первый раз «соблазняет» вновь увиденную женщину. На полу одни мужики. Роды принимают одни тетки. Фантазм.
Кряхтение и сопение, а где и сосредоточенное скрежетание зубами, хруст встающих от напряжения в расслаблении позвонков и:

- Первый пошел! Молодцы Сергей и Ирина!.. Вторая пара – отлично!

И я, задержавший в своих уютных штанах воображаемого младенца, которого так не хочется оставлять на поругание и на препарирование психо-профессорам, все же делаю усилие и моё «чадо» летит, раздвигая сжатые Кристинины ножки, мои стопы уже вверзаются между её бедер, я задеваю полосатыми пальцами её живот, мягкий лобок, внутреннюю сторону бедер и вверзаюсь внутрь – между коленей, падаю на пол пятками, и она падает за мной, на колени, еле дыша.

- Ты совсем офигел! Чуть меня… - губы шевелятся: «чуть… не отымел», но она молчит, и сквозь внезапную красноту щек проступает лёгкая, свежая улыбка, улыбка расслабления. – Замените мне партнера! – в конце топает она босой ножкой и прекращает наши дальнейшие эксперименты. Отказывается ответно «рожать» при моём вспоможении.

Я краснею ей в ответ. Черт побери, приятно даже кончиками пальцев ног прикасаться к такой красоте.
Люди расходятся по местам, посвященные, делятся своими благодатями. «Ты знаешь, а я почувствовал, что мне и вправду трудно сделать первый шаг к рождению идеи, а дальше все идет как по смазке… точнее по маслу. Это так неожиданно…». «Да, ты прав, а я чувствовал, что идей у меня по горло, и что выходят они одна за одной, по человечку в месяц, буквально! Это с ума сойти, как так подолгу можно тужиться! Уж лучше каждый день бриться, чем один раз родить…», - делятся своими пренатальными переживаниями самцы.
Сейшн окончен, Кристина бросает мне вслед «Всё-таки я тебе не доверяю!» и народ отправляется к ужину, после - в хамам, где долгие разговоры за чаем и бубликами снова переходят на экономическую политику, а я смотрю на Кристину, и её запечатанную под горлышко красоту среди остальных тел, завернутых в простыни. Она не пошла с нами в баню, лишив удовольствия ей любоваться, но оставив удовольствие её слушать:

- Мужчины, вот вы сильные, умные, смелые. Я женщина. И я тоже ищу мужчину – который будет работать, как ледокол «Ленин», а я готова, как верный товарищ по партии, подносить снаряды, листовки, перья и чернила. Вы понимаете – это мир мужчин. Хоть одну фамилию женщины-олигарха вспоминаете? Батурину не упоминать, под её именем следует сразу читать – «Лужков» со всей его ратью. Кланы. Мне бы тоже попасть в какой-нибудь клан, прикрепиться к сильному такому – Вексельбергу, Прохорову, Дерипаске… Вон они сколько строят в Сочах… Большая новая русская Ривьера. Куда там Лазурному берегу. Нашей олимпиаде будут ещё все нувориши завидовать – приватизация моря и суши, которых уже никогда не появится в свободной продаже – земли, видите-ли больше не производят. И всё это под видом вечного как мирт спорта! Мне бы хоть кусочек вашего спорта!

В сауне остается малая кучка любителей политической декламации, я достаю из припасов начатую фляжку коньяка, все берут по микроскопической рюмочке на дегистив, спиртовый пар поднимается выше хамамных испарений и откровения становятся ну если не честнее, то по-крайней мере просторечней. Простотой начинает отдавать и от нас, мужиков в простынях, и от Кристины Владимировны, единственной среди нас одетой женщины, да ещё и в черном.

Леди ин блэк.

- Я говорю вам, мужчины, мы с подружками посидели в долгопрудненской квартирке, пощебетали, и решили – мы не будем сеть шаверму! Мы будем делать то, что умеем. А мы умеем продавать. Так что нам остается, как не продавать себя? Продавать себя дорого!

Мужики молчат.

- Мы должны, девочки, продавать себя, как продукт, как грандиозный бренд, как сплав ума и таланта, трудолюбия, усердия, профессионализма. Мы должны показать мужикам, чего мы стоим! Полностью, полностью за кризис ликвидировать этот пробел – научиться продавать себя. Я, например, многому учусь у китайцев, каждый год там бываю по нескольку раз. Они очень просты на вид, очень трудолюбивы, и очень хитры. Хотя их хитрость не лукавого свойства. Это мудрость. А мудрость – она граничит с хитростью так же, как граничит и с откровенностью. Мудрый китаец пользуется доступным, не нарушая его, не вредя. Он строит под холмом хижину, чтобы видеть чудный замок на холме напротив. Он строит дом с видом на реку и храм, чтобы уберечься от злых духов. Он не создает этого, он пользуется. Это великая нация. Я вам клянусь, мальчики, лет через пятьдесят мир станет китайским. Это ещё Акунин вложил в уста героического Фандорина. Только он давал этому чуду сто лет. На мой взгляд – полтинничек ещё. Вот что китайцы говорят, какой идеей живут – обрети своё через чужое. Поэтому мне так мил образ Мишеньки Прохорова… Я бы работала с ним, помогая ему, обретая своё малое через его огромное. Кристинины глазки блестят страстью по всемирно известному холостяку и по совместительству бизнесмену. Это ему принадлежит сентенция, что брак – это малый бизнес, а он, Миша, ничего не смыслит в малом бизнесе. Как то так получилось, что только в крупном и особо крупном. И потому не женится. А потом, подумав, он кажется добавил – если вы всё же хотите стать владельцем малого бизнеса, вы заведите себе крупный. А после кризиса ваша мечта быстро осуществится! Карета превращается…

Я тоже думаю о кризисе, как о повороте лицом к устрашающим меня истинам. Назову эти истины «демонами». И демоны, пока я с ними сражаюсь, бью их упрямым челом и чреслами, лишь множатся числом, так как числа демонам нет. Их больше чем меня. И тогда я бросаю меч, хватаю в свои руки себя и начинаю брать энергию демона, изгибаю её, гну с новой и новой силой, со всей силой, которую он вложил в свою ярость. Я не делаю ничего со страхом «Ментов», «люпменов», коррумпированных чиновников, всеобщей олимпийской мобилизации. Они идут своим строем, огибая меня, за горизонт куда-то, обращаясь лишь, проходя – «Ты чё встал? Все на фронт, к дерипаскам, абрамовичам, вайнштокам, Ты-то сам как? А? Опоздаешь к раздаче!».
Смутно я им улыбаюсь. Ну что поделать, если я оказываюсь в этом море бурливом и праведном, в намагниченном небесным электричеством строе лишь странным островком, который шлифуется ногами страждущих до правильной яйцеобразной формы. Ну и что? Я вдруг чувствую мир и защиту от того, что миллионные толпы, которые преследовали тяжелый мой внедорожник, откусывали бампера и датчики, вгрызались в темную сажу колес, вдруг стали друзьями и попутчиками. И мой остров уже несется ими, осознанно, не исподволь. Я плыву, используя их нескончаемую силу. И дорогой ты мой человек, Павлик ты мой Коэльо, чудо ты моё бразильское! Позволь, позволь мне с этого клочка земли, твердой, плавучей, отправить тебе мысленную телеграмму, отстроченную четким потоком нейронов в пустоту между континентами. Позволь! Так мне хочется ответить тебе на твоё наимудрейшее, почти восточное, пришедшее мне как изо сна, и потом просочившееся в интернет: «Зачем раскрывать свои стратегические секреты? – шепчет мне друг. – Разве не понимаешь, чем рискуешь – тебе придется разделить свои победы с другими! Я лишь улыбаюсь в ответ. Я знаю, что если рай, который я обрету в конце пути, будет пуст и безлюден, то, значит, борьба не имела никакого смысла».
И я теперь знаю это тоже.
Мы разъезжаемся в разные стороны – центральная Русь манит каждого своим хлебом, домом, разного калибра березками, и через несколько дней от Кристины на мою мобилу приходит одна эсэмэска. Я отвечаю ей, и мы дурачимся как школяры в оффлайне, невинно, по-деловому, доходя до анекдотов вокруг тайн родов и их сопровождения, ибо мы это вдвоём испытали.
В своем последнем сообщении, на которое я отвечаю, она вдруг неожиданно, соскальзывая с темы вопросов дела, пишет: «Я отказалась тогда «рожать», потому что не смогла представить тебя неодушевленным предметом. Ты – мужчина, и это очень выражено в тебе».
Я, выковыривая в уютном кафе семгу из «шубы», в которую она «завернута», улыбаюсь сообщению и отвечаю ей немедленно: «Крис, ты знаешь, я это почувствовал. Но – обстановка была безопасной, к тому же нежность ещё никому не вредила… Твоё женское тоже, знаешь ли, чувствуется за версту. Неистовое такое…».
Мы, разделенные тысячей километров, улыбаемся друг другу. И клянусь! И я, и она, снова, почти явно чувствуем движение пальцев моих ног по самым нежным участкам её тела. По самым чувствительным её чакрам. Я, как истинный кинестетик, живущий ощущениями и прикосновениями, чувствую, что благодаря таким встречам путь через кризис обретает смысл. Потому что он не безлюден.

17 декабря 2008 г.

Кризис, Крис! ч.1

2009-10-03T22:20:36Z

Водителя зовут как-то странно – Аристарх Львович. Я жмурюсь от впертого в глаза солнца, от которого слабо защищают даже поляризованные для высокогорья очки, и представляю отца Аристарха – подлинного такого Льва, который, как ревностный пастырь хищного прихода никогда не склоняет головы, то есть гривы, перед своими подданными. Ну что ты тут поделаешь, такова роль самодержца – без страха в глазах, хоть и с трясущимися поджилками – отправлять на кровавые пятницы, ходынские поля, первые мировые, да и на бойни в иракских курдистанах, при этом развлекаясь в балах и оральных… простите, овальных кабинетах с разными александрами федоровнами и мониками левински.
Реноме и комильфо – любимые слова любых Львов, на всех языках, со всеми рычащими интонациями. Цари-с.

Лев, похоже, у Аристарха был так себе – уездного пошиба князек, помощник младшего ассистента заместителя по общим вопросам. Вот так-то. Но туда же - королевский титул, чинота! И приходится в силу титула, вишь, перекладывать под ассистентом заместителя негодные наполнители для кошачьего туалета. Вот не умеют даже, даже (!) Главные Львы гадить по-людски! Всё как-то мелко, по-кошачьи. И служба, больше похожая на прислуживание. И почести, больше похожие на подачки.
Вся его львовость - она хороша до той поры, пока не покличут: «Эй, Аристашка! Подай машину!».
Аристарх, однако, говорлив и ведет ровно свою Шеви-ниву по гладко отутюженной ново-казанской трассе.

- Смотрите, Йохан, вон старый Казанский тракт, рядом проходит. Одноколейный, на два метра ниже новой дороги. Представляете, какую насыпь сделали!

- Да, Аристарх, вижу. Нам такие дОроги дорОги! Вы тут часто ездите?

- Я вообще на этой базе живу, но в город несколько раз в неделю выбираюсь. Дела и тут и там. Согласовать что-то, проплатить, заказать.

Мы едем с ним в загородный бизнес-отель на берегу Волги, куда с округи собираются деловые мэны и вумены чтобы «поговорить за кризис» и одновременно расслабить усталые чресла. Машина рулит, поскрипывая твердым пластиком, вдоль дубовых лесов и очищенных ветром от палых листьев полян.

- Вот это место называют лощиной смерти. Все крестами да рулями на столбиках утыкано. Каждую неделю кого-нибудь выскребают из-под ограждений. Торопятся люди пожить. Я тут всегда сбавляю скорость до рекомендованной. – Аристарх тычет пальцем в форточку на синий квадрат с цифрами «60» и укрепленной гигантской надписью «Осторожно, опасный участок!». Мне представляется, что 60 – это счетчик угнанных в преисподнюю душ, и некий привратник, должно быть его меняет с завидной регулярностью. 60 загубленных душ. Это такое видимое обывателям табло. На самом деле счетчик крутится с бешеной скоростью, тайнопись его видима только ясноглазым, чувствующим энергию этого места. Аристарх не похож на всевидящего медиума, скорее он - напуганный суевериями да видами чужих останков мещанин, стерегущий не от всевидящего ока, а от своих же глупостей невеликие пожитки.
Дорога идет вдоль пресловутой лощины, и странное дело – второй, старый тракт никуда не сворачивая, повторяет уже несколько километров изгибы главной дороги. Почему строители его не накрыли сверху? Зачем эта странная трасса рядом, на несколько метров ниже? Местность заболочена и покрыта таким диковинным лесом среди топи – дубы на несколько десятков гектар, такие странные нетопыри, сучковатые не в меру, поотбросившие уже свою листву. Мне кажется, что дубы эти одинаково заколдованы – их ветви тянутся нелепо кверху словно в агонии страха перед местами, где им довелось родиться.

- Недавно над этим местом упал вертолет. В бору искали с аквалангистами. Высокая вода была весной. Представляете, искать в лесу с аквалангом!

- Представляю, и даже без особого труда. Из окна моего дома виден такой же поймовый лес, только сосновый. Заказник. А сосны, поскольку большую часть года проводят в воде, такие странные – пятиствольные, кряжистые, в общем, колдовское место. Когда дерево встречается с водой вообще происходят чудеса. Слишком много воды – слишком много чудес. Про пять первоэлементов природы по-китайски слышали? Избыток воды может дать избыток дерева, и ослабить, соответственно стихию огня, металла и земли. Это мы и наблюдаем тут. Земли превратились в болотную жижу, зыбучие дерьмовые топи, а всё что ездит – становится хрупким и уязвимым, поскольку металл энергетически слабеет. К тому же, видимо, отказывает электроника – её стихия огненная. – Я включил на минуту мозг, чтобы выдать хоть что-нибудь кроме «да, конечно» на долгие изъяснения Львовича, чтобы он понял, что меня по занудному остроумию не перещеголять, да и отстал, наконец. Он, никчемно поворочав извилинами на тему «всё о Китае», не нашел сколь нибудь объёмных воспоминаний за границами Великой Стены, потому пробормотал что-то про «пятый элемент» (видимо, вспомнив бессоновский фильм), уткнулся в свою баранку и притопил педаль.
Трасса, однако, отворачивает от пастбища дубов-колдунов и мы оказываемся на взгорье в стечении Волги с Керженцом, в месте, где старообрядцев в средние века лупасили истинноверующие ордынские завоеватели. А эти староверы, похоже, оказались из разряда блюстителей веры поревнивей самых ревностных католиков – утопили от татар подальше свой сказочный Китеж, пеплом даже нечего было посыпать. Из воды торчали куполки их деревянных церквушек.

- Вот, уважаемый Йохан, добро пожаловать в наш отель. – Аристарх высвобождает меня из вазовской коробчонки, отводит в разноцветное модерновое здание стекла и витражей среди деревенского покоя и леса нетронутого, я бухаюсь в комнате на койку, пахнущую свежей бельевой химией, отдушками от проктера и гэмбла, из кожаного саквояжа достаю початую фляжку коньяка и говорю сам себе – ну что, за приезд! И опустошаю полную фляжную рюмку.
В горле теплеет и становится всё равно (хочется сказать – «всё ровно») ко всяческим кризисным ожиданиям и антикризисным прогонам, теркам и забоям. «Все идите в забой! Все! В пень, в сад, в минэкономразвития!» - многозначительная тирада себе и космосу. Что в принципе переводится с невротического языка современного горожанина на язык медитирующего: «как я устал от вас!». От ваших ожиданий и от моей неспособности их удовлетворять. Дозвольте, дозвольте немного поимпотентствовать. Отдохнуть. Отойти от делов. Выспаться. Забыть о деньгах. И о долге. Пострадать немного женской забывчивостью. Покурить бамбук. Побить баклуши. Пооколачивать груши. Попинать навоз… эт сетера… Итог сих размышлений несложен – мозг выдает сентенцию: «Прощаю, прощаю всем, кому я должен!» и падает в ватную нирвану.
Морфей склоняет меня к сожительству, за этими мыслями начинается хоровод спешных сновидений, где я гордо порываю пасти драконам, на которых высечено «кризис», «страх нищеты», «вселенское забвение» и «тушите свет за неуплату». Пасти рвутся, когти скребут меня по полированному рыцарскому шлему, я неуязвимый выскакиваю из битвы, рву на части оставшиеся пасти и, уходя, мечу территорию. Здесь был Йоханссон, великий укротитель рептилий. Не забыть застегнуть ширинку после помечивания…
Звонит гонг начала конференции, я с неохотой прощаюсь с мирной дремотой и бреду в толпу, становясь с каждым шагом озабоченнее и озабоченнее. Уж действительно – стоит только подумать о демонах, как они тут как тут.
За круглым столом уже сидят, встревоженные шопоты: «А ты как реструктурировал долги?», «А во сколько обошлось перекредитование?», «Насколько урезали штат и сколько выплатили по сокращению?», «объем производства насколько пересмотрели?».
Блин, надоедливые черти! Хотите поговорить об этом? Ну, будет вам диалог!
Рядом со мной за столом пустое место, стоит табличка с именем Кристины Красильниковой, директором чего-то строительного. «Имя многообещающее», - думаю я, -«Кристинами называют девочек, на которых возлагают серьезные ожидания по женской части. Так называют маленьких принцесс. Посмотрим, что за чудо явится».
Полдня проходит рядом с пустым стулом, я расслабляюсь и вытягиваю ноги под столом по радиусу, не рискуя задеть ботфорт или шпилек отсутствующей принцессы. И все бы уже ничего, и мысль – «меньше женщин – меньше треволнений» посещает меня, лишает лишнего тонуса лицевые мышцы, желваки перестают играть и звенящая осанка становится фривольной. Я тихонько сползаю по стулу, полулежа слушаю и вальяжно включаюсь в беседы, изредка беру карандаш для записи «ценных мыслей». Чему они могут меня научить? Эти люди, которые рассуждают на тему, как в кризис найти дно для своего объема производства мягкой мебели, и всерьез озабоченные темой выживания, если дно составит пять диванов вместо двадцати.

- Браво! Прекрасная идея, - восклицает модератор. - Сергей предлагает рассчитать точку безубыточности по своему бизнесу и потом оптимизировать расходы, чтобы эта точка стала ниже. Сергей, скажите, какие расходы вы будете оптимизировать первыми?

Пухлый Сергей начинает загибать пальцы на своих наманикюренных ручках, считая головы несчастных, каковых коснется меч сокращений, я проваливаюсь в дремоту, веря, что считать до пяти Серёга точно умеет. Миражи плывут мимо меня, рассеиваются под линией далекого волжского горизонта, как вдруг атмосфера сотрясается сильнее чем миражный раскаленный воздух, буквально густеет от мускуса неясного парфюма, вплывшего в комнату.
Я чую спиной, что сзади движется что-то чудесное, невообразимое и рефлекторно поворачиваю голову.
Рядом со столом стоит.. Кристина Владимировна Красильникова. Некоторое время она смотрит и на меня, и недоверчиво на стул рядом, потом обращает взгляд на противоположную половину громадного стола, надеясь пристроиться между двух тетушек, чтоб избежать нежелательного для неё знакомства.
Модератор помогает ей справиться с волнением позднего прихода и говорит, указывая на стул рядом с моим:

- Кристина, это место ваше. Там где табличка. Хотя вы можете выбрать и любое другое удобное, - обводит стол рукой.

Кристина мешкает. Но не дольше того, чтобы прослыть «нерешительной бизнес-леди». Тетушки ей не кажутся парой. В итоге среди двух зол ей не остается другого, как принять предложение поместиться подле меня, втайне, по-женски скрестив пальцы: «ни на что не надейся, дурачок, я села к тебе не потому, что ты мне интересен, а потому, что так уж легла карта». «Ха, карта легла! Уж не думаешь ли ты, что карты ложатся случайно?» - думаю я ей в ответ.
Молчаливый диалог и взаимное обнюхивание (я уже оценил ее тонкий и сильный запах), и снова – вид деловых людей, пришедших сюда строго для заявленных конференц-целей.
Краем глаза я наблюдаю за ней, перелистывая время от времени страницы, и в секунды, когда тянусь за бутылочкой с водой.

- Кристина, хотите сельтерской? – исподлобья, и как бы без интереса обращаюсь я к ней.

- Да, стилл. То есть без газа, пожалуйста. Вы, значит, Йоханссон?

- Да, простите, не успел представиться.

- Я опоздала. Решаю проблемы с этим кризисом, на производстве проторчала, пробки, нервы. Можете меня звать просто Крис.

- Общие корни у слов, не находите? Кризис и Крис. Вас что-то связывает? – я ей улыбаюсь, а она снова смотрит на меня с недоверием. Женщина в стрессе, отталкивающем её от контактов, могущих взволновать ещё сильнее.

Модератор обращается на нашу сторону стола:

- Кристина, вы задержались к началу, где аудитория говорила о своём ощущении от сегодняшнего кризиса. Передаю слово и вам – как вы его ощущаете?

Девушка приосанивается, несколько откидывает с плеч объемный шарф, скрывающий грудь и откровенное декольте. Декольте, конечно не случайно – ему есть что открывать и одновременно прятать. Роскошную грудь. Наверное, размер третий.

- Я – Кристина Красильникова, директор домостроительной компании. Как я ощущаю кризис? Да никак я его не ощущаю. Потому что ощущать мне уже нечего и нечем. Почему? – она истерически повышает голос на последнем слоге. – Да потому, что производство в пятьсот человек остановилось полностью! Мы перестали производить. Мы больше не строим дома. Их некому покупать. Совсем. Свернулась ипотека, оставшиеся деньги люди сжали в кулачках, спрятали в баночки. А те дома, которые нужно достраивать, нечем финансировать. Заморозка. Я с ужасом жду момента, когда нужно будет разбирать краны – башенные, козловые. Почему с ужасом? – она вздыхает и смотрит вглубь себя, как-то протяжно, скорбно. Так смотрят глаза отчаявшегося человека. – Потому что их потом не собрать. Их невозможно потом будет собрать – никогда не найти всех деталей. Это увы, закон стройки. Мы же строим как в джунглях: дико, рьяно, неэкономно. Люди не привыкли радеть. А потом это миллионное сооружение – кран – просто идет под нож. Для строителей остановка производства – это смерть.
Тут она начинает с грустью усмехаться своему же собственному рассказу, иронизирует, в агонии предчувствия перескакивает на что-то личное, глубоко засевшее, и продолжает:

- Вот стало всё это сыпаться. Сначала неплатежи, потом «непродажи», потом «непроизводство». Первые признаки начались, когда начали кидать обнальные банки. В одно утро контора, которая наши деньги при «Бета-банке» обналичивала, прекратила платежи, и моя компания сразу – миллион евро потеряла. Не мы такие одни. В тот день несколько компаний обанкротилось. Учредители, мажорные ребята, все быстро побежали продавать свои «запасные» квартиры, прокачанные иномарки. Я смотрю – через пару недель они и у женщин своих, и сами всё попродали, и ездят на простых таких «Жигулях». Позвонили мне после этого, позвали на дачу. Ещё запасы Хеннесси, разговоры про новую модель Vertu, и про то, что Лэндровер – говно. И все так текло непринуждённо, как встарь, до потери этих трудовых миллионов. Развеселились, раздухарились, демоны банкротства разлетелись, и на этой мажорной ноте, понимаете ли, еле сдерживаясь от смеха, выплевывая в хохоте кусочки непережёванной пастромы, хозяин дачи вдруг говорит: «Ну что, золотая молодежь, попиз…ели, а теперь по «десяточкам» - и домой». Все как-то поутихли, праздничек свернули и двинули, отклячили свои задницы, побежали навстречу жёстким будням. Побежали снова зарабатывать на «говенные Лендроверы».
Аудитория отключилась от своих пересудов, полуоткрыли рты как школяры при звуках истины, явленных матёрой учительницей, и от острых слов, которые вылетели из уст этой красивой женщины.
Она продолжала, горько улыбаясь себе, с напором, страстью говорила в даль, как бы взывая, молясь вслух.

- Мне тридцать девять, я десять лет строю дома. И вот случился этот пипец. Я звоню подруге, она говорит, ну приезжай ко мне, поговорим, повоем. Я рвусь к ней, хотя стоп – пятница, вечер. Кричу в трубку: «Ленка, я до твоего Долгопрудного буду пилить часа четыре от Садового, пробки везде». А она мне: «Да давай на электричке, бросишь машину на Савеловском, через полчаса будешь уже у меня». Я, которая забыла, как это на электричке ездить, и даже не знаю, как станция выглядит, дура дурой бегу на вокзал, покупаю билет, с черно-серой толпой забиваюсь в битком набитый вагон. Протискиваюсь, нахожу место на оплеванной лавочке, с трудом усаживаюсь. И… тут мне становится страшно! Они, люди рядом, такие веселые, счастливые какие-то крестьяне, долгопрудненские жители, люберцовые обитатели – они ничем не обеспокоены! Гудят, едут рублей за пятьдесят в свою подмосковную зону. Страшно мне становится в тот момент, как в вагон заваливаются двое – один с гитарой, другой с баяном и начинают орать свои песни. «Любэ», кажется. Двигаются рядами, мелочь в шапку собирают, и плюхаются к ужасу рядом со мной, в своих промасленных штанах из автосервиса. Тельняшка выбивается у одного из фуфайки, он видимо неотразимость свою хочет показать и мигает мне: «Привет!». И ещё жутче мне стало от этого – я тут в шпильках и с рюкзачком Луи Виттон, пропаду запросто среди этих телогреек, за белую ворону растерзанная, и меня даже никто не хватится. Я от шока этого начинаю нервно хихикать а тот, который с приветом ко мне, говорит: «ну что, замерзла? Куда едешь-то?» Я ему называю свою станцию, говорю что не знаю, когда она будет, а сама трясусь… «Да не бойся, я скажу тебе, когда до Долгопрудного дойдет», - и лезет ко мне с картой ветки, поближе показать. А во второй руке у него такая сочная шаверма, соком брызжет, и я чувствую явственно её запах – паленой псины, дешёвого майонеза, морковки по-корейски, и почти шкворчание, переливы этого жирного месива внутри.
Аудитория молчит. Кристина держит нас в странном возбужденном напряжении.

- И вот, когда капля сока уже готова была излиться из недр этого жарева на мой белый плащ от Барбери, господь послал мне свет! Простой электрический свет! На бешеной скорости в окне начинают промелькивать вывески платформы «Долгопрудный»… «Долгопрудный»… Я вскакиваю, вспомнив своё прошлое лезу по головам к выходу, толкаю гитариста локтями, пьющих пиво из полторашек подростков, теток с тележками, нагруженных челночными сумками, вездесущих дембелей в десантных беретах и выскакиваю на подмосковную платформу.
А воздух, воздух-то какой под Москвой свежий! Прелая осень, лужами пахнет, деревней немного, и я трясусь в лихорадке от свободы и этого свежего воздуха.
Меня встречает смеющаяся подруга, которой я вцепляюсь в волосы и ору: «ты понимаешь, дура, чего я натерпелась? что теперь слово «шаверма» для меня синоним низа, самого полного и ужасающего всё моё нутро падения! Я клянусь тебе, что никогда, никогда так низко не упаду! Я буду пахать, но не унижаться ради работы. И никогда не унижу себя, выйдя замуж ни за слесаря, ни за алкаша, хоть я и одна. И я никогда не буду ездить на электричках. И ещё - я никогда не буду есть шаверму»…

В полной тишине, пока Кристина поправляет спавший с плеч шарф, колебавшийся от глубоких вздохов ее груди (я всё ещё поражаюсь, как такая стройная женщина, килограмм вряд ли даже на пятьдесят, носит столь аккуратно вылепленный, точеный, бесстыдно обнаруживающийся бюст. Третий номер! Тихохонько глатываю слюну…).
Очнувшийся модератор, молодой человек на шарнирах, явно уровнем не дотягивающий до своей аудитории, пытается вывести дискуссию на коструктив, оттянув внимание с так сказать, гастрономических пристрастий люпменизированного слоя. Он переводит фокус на более близкие нам темы:

- Спасибо, Кристина, но как все вышесказанное отражается на нас, элитах, людях в бизнесе, интеллектуалах, которые прошли этот этап, уже давно шагнули на высокую платформу, где нет нужды думать только о пропитании. Давайте вспомним пирамиду Маслоу или тригонограмму Пьюселика…

- Мы?! МЫ далеко шагнули? – Кристина почти звереет на этого юношу, заносчиво причислившего себя к одной с ней платформе. Я вам скажу, куда МЫ шагнули. Вот говорят кризис мировой. А тем не менее, Vertu выпустила новую модель, осыпанную уже не хрусталиками Сваровски, а настоящими такими дебирсовскими брильянтами. Пилотная партия – на Рублевку. BMW X6 вышла, и презентовалась первой в России – куда деваться! Не на чем больше ездить, кроме как на тачке с начальной ценой в сто тыщь евриков! Порш выпустил спешл эдишн для русского рынка. Где мы живем? Среди кого? И откуда у людей такие деньги, если в стране кризис? Я только задала себе этот вопрос утром, на прошлой неделе, как меня – сон в руку, почти послание - останавливает мент на трассе нашей, эм-седьмой. Она поутру как раз перекрыта, сплошные мигалки да крякалки. А я гоню за сотню, задумалась об этом, и о том, что вот на прошлой неделе на ГАЗе – тридцать тысяч человек на улицу по сокращению, о том - куда они снова? Наверняка в газовскую мафию – и под обрезы, под заточки, под кастеты встанут. Потому что жрать-то нечего! Даже на шаверму – швах. И вот этот младший лейтенант меня высаживает за ручку, и почти под грудь к своему наетому животику притягивает, и говорит вкрадчиво: «Почему нарушаем, Кристина Владимировна? Скорость на данном участке ограничена». Я луплю на него глаза свои большие (вся аудитория мгновенно переводит взгляды на её огромные, карие, газелеобразные) и говорю: «Лейтенант, послушайте, я еду в кортеже Силавинова, вы разве не видели?», - машу вслед пятерки промчавшихся лимузинов. «Да? – он даже оторопел, - Тогда приношу извинения… Действительно господин Силавинов только что проехал. А вы, простите, кто ему будете?», и уже заигрывает, мужичинка. Но как будто стесняется чего-то, отводит глаза. «Точно», - думаю, - «и он «там» на прикорме». И отвечаю, так же нагло, блефую, щурюсь в ответ.

- Кто мы с Владимиром Станиславовичем – объяснять, наверное нет смысла. Все у нас в порядке с ним. Я вот волнуюсь больше за вас – вот сейчас кризис, безработица, вы что об этом думаете? МВД ведь тоже сокращать будут?

- Кристина Владимировна, - снова упирается он в меня животом, своей полосатой палочкой жонглирует. - Я по классу своему – пролетарий, мне терять нечего. У меня зарплата – полтора десятка тысяч, вовремя, но только на самую дешевую колбасу и хватает. Вы думаете я погибаю? Нет, у меня ипотечка, жена и дети одеты, а когда банк запрашивал декларацию на кредит жилищный, так я так и написал – честно и откровенно – доходы: зарплата – пятнадцать, и еще сто – платные консультацию населению. Если бы не Силавинов, я бы и вас сейчас проконсультировал с удовольствием на тему скоростного режима.
И тут я понимаю, что этот парень, который между нами, двумя сословиями – он самый стойкий оловянный солдатик в мире! Он же говно, которое не тонет! Когда пойдут эти, автозаводские, то пойдут они на нас, которые с Верту и у которых машина хотя бы дороже жигулей. На меня они пойдут со своими монтажками. И у меня нет «платных консультаций населению». У меня тоже ипотека – только своя, для собственного бизнеса. По которой процентов капает на полмиллиона в месяц…

Перейти к "Кризис, Крис", ч.2

Ревнивые небеса, ч.2

2009-10-03T21:56:47Z

Вернуться к "Ревнивые небеса", ч.1.

***

- Соль и перец дальше, любезнейший. Сама смерть любви трагична, но могилка зарастает быстро. Я тебе толкую про импринты, которые хуже редкостных сорняков. Так я, недолго погоревав, встретил замечательную девушку, которая совсем не напоминала мне оставленную Инну. Ни внешне, ни душевными качествами. Но ту забыть я не мог почему-то. Остались какие-то незаконченности, как будто что-то мешало, жало колодкой неудобной, но непонятно что и где. Я встречался даже спустя некоторое время с моей экс-фавориткой, думал что поможет. Но остался при своих - темные зоны не просветлились, под ложечкой не отлегло. Ну, подумал, насморк если не лечить, проходит через неделю. А если постараться, то через семь дней. На том и порешил с этими неудобствами - просто плюнул, забыл её, стал жить дальше.

И ты представляешь, не ждал и не помышлял, но спустя несколько лет стал замечать, сидя в своей столовой дома, с прекрасной моей хозяйкой, с роскошной Ритой напротив, что все чаще смотрю в южные окна. Туда, где небо такое бесконечное, потому что высоких домов нет, а из пентхауза моего и река, и дальний заказник, и трубы каких-то окраинных заводиков. И все время я смотрел в это окно за обедами своими. Особенно когда небо было ясное. Стал думать, да что же за напасть такая? И понял однажды, что южные окна у меня с левой руки. Смотри, ты сидишь, ешь, и все время тебя тянет посмотреть НАЛЕВО. Усекаешь мысль? Я вот так, фигурально, "налево" смотрел. Это потом я дошел, что творческие, как и любовные устремления - они же правополушарные, а связаны с левой стороной тела - она на них реагирует. Народная метафора насчет "гулять налево" верна. И вот представляешь, только до меня это стало доходить, как бац - и встретил я... ещё одну Инну! Удивился? Имя конечно, нечастое. Ну в общем, она полностью компенсировала мне недостаток творчества в моей пресной жизни того времени - это и языки, и музеи, и вернисажи, и кинофестивали. Но как-то я стал замечать, что вот я и мой лучший приятель...

Я краем уха начинаю замечать, что Мэтр начинает давиться икрой, ложкой водруженной на маслянистый кусок батона. Я вскакиваю и бросаюсь ему помочь, но замечаю, что он бьется в конвульсии смеха, демонического, прозорливого, догадливого.

- О, хо-хо, э-хе-хе! Да помогут мне небеса! Да услышит меня благословленный Луцилий! Не та ли эта история, со времен древнего Рима воспетая, что каждому по делам его! Только лишь я услышал "я и мой приятель", я сразу вообразил первосортнейший вертеп, где та же спираль закручивается с новой силой, только через годы и с другими участниками. О-го-го! Дай угадаю - на этот раз ты был в роли рогоносца!

- Да, примерно так, мой благолепнейший. - Мне хочется дать Мэтру в рожу, но я тоже начинаю хохотать. - Да, именно так! Как только я завел тайную связь и поделился этим сокровенным с близким другом, так тут же он воспылал ревностью, выслушивал мои секреты своим лисьим ухом и покусился в итоге на мою возлюбленную! О, то была драма драм! Гудел весь город, я не верил слухам, я верил её словам. Она лгала, но знаешь, так искусно. Впервые встретил женщину, которая так лжет, на голубом глазу, и верит в эту ложь. Тебе приходилось когда-нибудь разговаривать с умалишенными? С настоящими шизофрениками?

- Слушай, мне кажется, что я и общаюсь в основном с психами. Я ж в артистической среде.

- Я тебе говорю о клинике. О человеках с диагнозом. Мне приходилось по долгу службы - представь. Ты говоришь внешне с практически нормальным, спокойным и рассудительным человеком. Говоришь долго, интересно, о жизни его, он отвечает на твои вопросы, ты на его, и в какой-то момент, ты чувствуешь, что тебе как-то неуютно. Не по себе, что-ли. Всё он говорит правильно, но как будто чего-то не хватает. Какой-то пробел, остается что-то, что невозможно воссоздать из его слов. Вот соседи постоянно обижают его, тихого, мирного, стучат в окна, на улице оскорбляют. Один раз даже дверь забаррикадировали. За что, спрашивается? Он же абсолютный заяц, и это видно даже по тому, как он ведет себя здесь. У меня в тот момент разговора с ним возникло подозрение, что это я - неадекват, что я должен немедленно освободить неповинного, запертого в психушку человека-кролика, ну ходатайствовать там, рапортовать... Помочь... Трубить... А оказывается, ребята как он, с патологией, они "соскальзывают" - они пропускают целые пласты своего бытия – забалтывают, что перед тем, как его забаррикадировали, он пытался поджечь соседский дом, набрасывался на дворовую живность, выкрикивал в ночь благим матом призывы к низко пролетавшим мимо инопланетянам. Он этого не помнит и не осознает, потому что эмоции его в тот момент излишне сильны. Он знаешь, вне припадка - как человек с купированным мозгом. Не хватает сектора, целой арбузной дольки.

- Ты сейчас к чему это задвинул, мой дорогой мозговед? - Мэтр ёрзает от нетерпения.

- Я к тому, что в конце той ревнивой драмы, где все поменялось с ног на голову - я из преследователя сделался жертвой, я вдруг почувствовал, что я псих. Они двое - дружок и подружка мои, в обе глотки убеждали меня, что ничего не происходит. Они только друзья. Доза лжи она дается для чего? Это сонная трава, опиат, подсыпанная бдительному ревнивцу, чтоб выключить его недремлющую дольку мозга, которая замечает следы чужих даров, смешавшиеся запахи, неверные движения тела, пришлые звуки и слухи - "они гуляют себе за ручку!". И главное - замечают «чужие её» радости, которым Ты Её Не Учил! Она научилась радоваться по-другому без тебя.

Так я понял, что схожу с ума. Хотя, как в случае с настоящим психом, у меня не было никаких доказательств их лжи. А были её звонкие слова "Верь только мне или тому, что сам увидишь".

- Ты спрыгнул с этого опиата, дружище? Да и какого хрена, скажи, искать доказательства измены? Неужели хочется погрузиться в пену паранойи? Узнать для чего? Чтобы что-то с этим сделать?

- Да, именно, чтобы сделать. Те, кто не изобличают измен, в тайне и не хотят о них знать - потому что "знание" будет означать "действие". Знание и бездействие - это трусость. Незнание и бездействие приравнивается к блаженному неведению, практически к великомученичеству. В общем, я хотел узнать, чтобы иметь право применять силу. В один из больных вечеров я просто спросил у Инны, правда ли, что они с живут вместе с моим бывшим другом? Она призналась, хотя, стерва, так витиевато, вроде ни да ни нет, "но он мне очень дорог". Ну и мне снова хватило этого запала, бешеной ревности, чтобы порвать все на мелкие клочки - снова упасть на дно ямы. И чтобы начать выползать из этого романа.

- Ну я угораю над тобой, дорогой мой Чингачгук. Дважды на одни и те же грабли! Те же грабли, только в профиль. Ты всё уже сказал? Будем смотреть новости?

- Всё как раз в том, что история эта – трилогия, и третья часть на подходе. Ты ведь знаешь эту максиму от Лао Дзы: «Получаешь ли ты то, что делаешь?». Он как бы издевается, но впрочем, в умном вопросе всегда скрыт ответ. И я получал именно то, ЧТО ДЕЛАЛ! Первая история греха – друг, его женщина и я, лишнее колесо в их телеге. Чтобы я понял – не суй свой… предположим, нос в чужой вопрос. Вторая часть – возмездие – я, моя женщина и друг, которого она полюбила сильнее, чем меня. Чтобы я понял – из сансары надо вовремя выпрыгивать! Отпускать с миром, с миро-о-м, как ненароком влетевшего в форточку грозового стрижа. Тогда я не понял - отпустил, воинствуя. И небо, эти драные Ревнивые Небеса, посылают мне еще один урок – третий и последний по этому квесту. Третья история – раскаянье. Ну и по поводу греха, и по поводу неоконченной войны, и по поводу потерянной дружбы, и по поводу любви, сбежавшей сквозь пальцы. Это случилось позже. Еще через несколько лет.

Тогда я уже в самонадеянности носил на челе нимб главы семейства, что давало какие-то преференции среди окружающих обывателей, но несколько горбило мою творческую натуру бытовыми вопросам и «коммуникативными напрягами», как щас модно говорить. Как бы это точнее выразить… трудности были в общении двух миров – меня, марсианина, и её – потомственной венерианки. Этот вавилонский хаос двуязычья мы, видимо, не преодолеем и за центурию. Ибо так задумано. Непонимание мужчин и женщин заложено в программы нас, биологических киборгов, чтобы мы в борьбе и любви волей-неволей улучшали свою породу. Пока Создатель принимает звездные ванны в очередном оплачиваемом отпуске на другом краю вселенной.

Моя избранница – Рита. После нескольких медовых месяцев, перешедших в пару медовых лет мы конечно изрядно покосячили друг перед другом, пытаясь попилить созданное природой, отшлифовать характеры, закаленные в нескольких до того пятилетках. Вот скажи, Мэтр, ты веришь, что взрослый человек при каких-то обстоятельствах может измениться?

- Э, коллега, ну если подойти к проблеме с экзистенциальных пресубпозиций, так-скать в контексте индефиниции духовного континуума, то в некотором смысле, мы, преодолевая фрустрации, разрывая вериги юниверсуума, в принципе претерпеваем катарсисы, мы так сказать, сублимируем сами себя. То бишь, я говорю, что мы меняемся, но очень, очень медленно. Я говорю о карме – о том, что наши изменения часто видны только в детях, или в их детях… Не видимые нам ещё в про-про-генерациях.

- Я понимаю тебя. Скорее я спрашивал, возможны ли такие изменения тут, в свои дни?

- Угу – возьми к примеру Будду Гуатаму – родился царем, просветлился в тридцать пять, умер святым. Все реально, главное родится в мае и в полнолуние, - Мэтр-циник постукивает кольцом с черным хрусталем по бокалу, отколачивает следующий час. Двенадцать ударов.

- Что ж, я тоже живу в надежде на эти катарсисы. И один из них случился со мной. Вот то самое раскаянье за многую и слепую ревность. От ревности я знаешь ли излечился новым кошмарным приступом ревности, грандиозным аффектом. Клин клином.

- Давай, выкладывай.

- Ты знаешь, как обычно проходят медовые годы. Они сменяются привычкой и затертым глазом. Кажется иногда, что ты где-то уже видел эту женщину, и она точно твоя родственница. В некотором смысле я Ритку так и перестал замечать – привет, как дела, не буди, я устал… И в общем она перестала настаивать, подтрунивала только иногда, надевая новогоднюю маску – «ты не заметил, что я брови выщипала?». Обижаться тут бессмысленно – не поможет, разве обидой можно разбудить интерес? Ну а женское сердечко, как птичье, постучит по тебе, постучит, остынет да и полетит по миру искать утешения. «Обком звонит в колокол», Хемингуэй, короче.

- Старый Хэм не писал про баб. И про обкомы тоже. Это про войну книжка. Так-так, ну продолжай, с этого места поподробней. Я знаю твою Ритку, куда она там пойдет чего-то искать! В жисть не поверю! Образец святости! – Мэтр снова сучит по столу руками, прибирает золотистки от шоколада.

- Так вот, в одни из майских моя ненаглядная берет каникулы, целует меня в щечку, бросает в свой перламутровый чемодан запасные трусы, берет маму под ручку и они катят на Лазурный. Я им вослед: «Мамо, берегите-таки мою Риточку, моё золотце!». Улыбаются взаимно, самолет в Канны, мы звезды, и вас-мол признаем ну уж только по старой памяти. Так прокатали они весь недлинный вояж, я встречаю их, загорелых, фам-де-франс на вокзале, с букетами тюльпанов, с бутонами, как огромные спелые персики, хватаю их под руки и под ручки чемоданные, веду, наслаждаюсь загарами и улыбками, и эйфорирую от прерванной разлуки.

Мы разговариваем с Ритой, и я понимаю, что она конечно изменилась. Ну, высший свет, да и обилие света вообще, приподнятая уверенность от собственных загорелых упругостей, она преобразилась. Легкость, небрежность? Скорее нет, новая какая-то загадочность, тайна. Она даже улыбается мне… по-другому. Как бы и не мне даже. Улыбка Джоконды, знаешь? Как бы всем – и никому. Вскоре эта улыбка «никому» стала меня как-то озадачивать, а после раздражать. Ты можешь себе представить, чтобы жена улыбалась тебе этак как лакею. Ты есть, ты, безусловно, человек, но заслуживаешь только лишь вежливости. И телефон, ее телефон с эсэмесками и вечерними звонками украдкой. Не говорит – что да кто, только улыбается Джокондой. «Друзья», - отвечает. Познакомились во Франции. Я часто потом перебирал фотографии оттуда – смотрел как меняется лицо её день ото дня. Такое лицо, которое постепенно появлялось на фото, с скрытой страстью, переполняющей глаза да и молодую грудь, но не находящую выхода на волю, ибо воля окружена приличиями. Такое лицо может быть только у влюбленной женщины. Тайно влюбленной. Но я понял это позже, только когда УЗНАЛ.

- Что ты узнал, мой дорогой Отелло? Сидел бы, любовался своей Мона-Ритой, её тайными улыбками. Меньше знаешь, лучше спишь. Ведь она же стала красивее, милее, нежнее! Сам говоришь! – Мэтр кипятится, недовольный моими нюнями.

- Понимаешь, в чем дело, дорогой, все бы было так, и стоило бы презреть шалости, но я стал чувствовать, жопой чувствовать, по улыбке ее блуждающей, что она не со мной! Все эти дни не со мной. И со мной не будет. Это как тело, из которого вынули душу. Киборг, сечёшь? Не со мной - а где? С кем? Я мучался вопросом, она ответов не давала. Я в те дни снова почувствовал тот прилив отчаянной ревности, который толкает наружу из ямы. Хотя ревность и не имеет доказательств, но заставляет раз и навсегда разбить глаза зеленому дракону. В один момент, ночью, когда она на минуту вышла из комнаты, снова затрелил ее строгий мобильник, я выстрелил навстречу трели, уже не помнил себя в том пружинистом и резком броске. Голкипер берет мяч! Трибуны стонут! И за четыре секунды, в то время, как голкипер осознает, что это не какой-то говённый мяч, а боевая граната с чекой наружу, он должен расшифровать, что на ней высечено – иначе всё – и тьма, и неизвестность. Лучше уж тьма в известности. Снять блокировку, сообщения, входящие, читать… ООО!!! Моя матка, нежная мужская матка опускается на дно малого таза, пока я читаю елей лирического послания на транслите – «Skuchayu, tseluyu, lyublu…» и еще куча романтической хрени за подписью русскоговорящего французика Жоржа. «Следующий бросок Джордан совершает от трехочковой линии! Точный броскок, мяч в сетке, точнее телефон в очке!», - я комментирую яростным голосом свои точные, без хаоса и злобы действия, верные уж потому, что им никто сейчас не может противостоять. Стоящий против был бы убит. И свежая лакированная Нокиа погружается, глухо бухает и уже покоится на дне унитаза, прощаясь последней вспышкой мегапиксельного дисплея и последним пузырьком воздуха из утопленника-процессора.

«- Что ты наделал?», – растерянная Рита стоит сзади. Не знаю, почему она выжила, когда в отместку понеслась выкидывать мой портабль в форточку. В схватке я ненароком вывихиваю ей руку в предплечьи на пару недель, мы душим друг друга до первых признаков отрезвления, и она, пятясь, не слыша ещё ни одного моего ни вопроса, ни упрека, тихо и медленно повторяет, как заведенная: «Я тебе не изменяла. Я тебе не изменяла…».

Ты знаешь, Мэтр, лучше бы она не говорила этих слов. Кинулась бы на шею, как последняя дура, каялась, плакала, говорила «люблю, прости»… Я бы все забыл быстро. Но вот это её «Я тебе не изменяла», из которого бессознательное со временем выкинуло частицу «НЕ» по причине феноменального устройства мозга, которому свойственно отрицать отрицание… Много утекло с тех пор и слез, и секретов телесных, и шампанских вин, но слова эти – как гвозди. Не в фактологии дело, мой дорогой Мэтр, не в том, чьи губы касались чьих (и да, ты прав, мой тонкий ценитель прекрасного - не только ЧЬИ, но и какие губы касались КАКИХ), и не в обмене телесными признаками максимального доверия мужчины и женщины, но… дело в душе.

Она так никогда не сожалела об этом, не просила прощения за причиненную боль, не объясняла причин. Все посчиталось забытым в тот же день. Я никогда больше не напоминал ей о французской Ривьере, она с легкостью щебетала об отдыхе с подругами, и поскольку я счел проблему ревности своей, я честно обсуждал её в течение лета с моим психотерапевтом. Я ж такого склада. Мне ж нужно поговорить, чтобы пережить. Вот так я переживал эту Риткину легкость в наблюдении моего отчаяния от того, что душой-то она мне ИЗМЕНИЛА, выслушивал отповеди милой тетушки-мозгоправа, старой моей подруги, которая однажды после сеанса сказала, в сердцах на мою тупость – «Ну чё ты паришься, ну развлеклась девка! Делов-то!».

Бум-с. «И ангелы тоже гадят», - пронеслось тогда в моем излишне умном мозгу. Принц Каспиан! Ха-ха-ха! Ты точно заметил, Мэтр, мой правоверный. Я ж думал, что быть такого не может, с моей, с лучшей в мире, со святой практически! С Мадонной!

- Идиот. Даже комментировать не буду. Ангелы эти твои не только гадят, но и трахаются и интересуются прочей материалкой – баблом, карьерой, и иногда ради этого ходят по чужим вполне материальным бошкам.

- Мне понадобилось много времени, чтобы к этому привыкнуть. К такой мысли, и к тому, что она, знаешь, не святая. В некотором смысле это освежило наши отношения – ведь тяжело, знаешь-ли, с полной истовостью даже путешествовать по любимому телу, сознавая его сакральность!

- Точно, лучше уж осознавать его бренность и юзать по полной программе, без компромиссов и запретных мест. Из всего сакрального, мой дорогой, я только и знаю, что наше священное право – воспитывать наших женщин ипатьевским методом.

- Раскроешь секрет? Что-то не слышал…, – я сокрушаюсь своему просвещенному невежеству.

- Запомни, и больше никогда не спрашивай. Все просто – чтобы добиться чего-то от своей пассии, да и самому себя чувствовать в форме, надо её ипать, ипать, и еще раз ипать…

И за неимением более Бурбона и обрамляющих Его Величество яств, мы, бормоча, отходим ко сну, вспоминая ещё немногие золотые правила по обращению с прекрасной половиной человечества. И с Ревнивыми Небесами.

9 декабря 2008 г.

Ревнивые небеса, ч. 1

2009-10-03T21:52:46Z

- Он ниже меня на голову. Она… под стать мне, что-ли. Высокая такая лошадка. С крепким крупом, так же лягаться умеет. В постели. Ноги точёные, тонкая талия. Породистая сучка. И почему так получается – вот мы, два влюбленных в неё парня, среди которых она откровенно выбирает? Остается на свидание то с одним, то с другим, вызывая и приливы благодарности в тот день, и приступы отчаянной ревности в следующий, и конвульсии тоски на многие дни после. Оттого, что не приходит. Вчера не приходила. Отрываю листок календаря. Не пришла и сегодня. И так каждое «сегодня». Счет дней прекращается, потому что считать бессмысленно – их все равно больше разумного. Иногда она приходит на несколько дней, а потом исчезает на несколько месяцев. Однажды я насчитал шесть. Её не было полгода. Почему я её ждал? Не знаю.

Возможно потому, что никого за это время не полюбил. А как это – полюбить другую, пока любишь ТУ? – я меланхолично довершаю тираду, обращенную в сторону. Даже не в сторону сидящего напротив, все ещё в своем концертном, крахмальном, приятеля, а просто в сторону. Так проще конструируется образ – глаза стреляют по невидимым, за стенами этого дома вспышкам воспоминаний, нерастаявшим в свое время gestalt'ам. Мозгу в свое время не удалось их похоронить, вот они и просыпаются при стимулировании нужных зон тела и подкорки, бродят, бродят призраками бессонной памяти.
- Не, слушай, брателло, чё ты меня паришь. Ты мне напоминаешь этого недетского героя – Принца Каспиана, динозавра наших дней. Киношку смотрел про хроники Нарнии? Ты как он – иделист, вечная любовь, верны мы были ей… Ты мужик или где? Нашел бы кого-нибудь, оттянулся, развлекся. Чего столько времени терпел? Полгода ждать! К тому же, как я уж понял из твоего сопливого рассказа, она успела к тому времени выскочить за этого мальчик-спальчика замуж?
Мы с моим приятелем сосем из хозяйских бокалов его съемной квартиры штатовский бурбон Maker’s Mark, и отмечаем, что он во многом превосходит лучшие сорта известных нам виски и арманьяков. Я зову моего концертирующего друга Мэтр. Нет, это не грузинский измерительный инструмент, это синоним слова «маэстро».
- Забористая дурь. Понятно почему Ален Делон не пьет одеколон. У него ж есть двойной бурбон! Дай я тебя расцелую, дружище! Хорошо, что приехал! Я тут один от тоски на стену лезу. Сижу ночами в «Одноклассниках», пока вся богема роет носом стойки в клубах. Меня не канает с ними, дьволиссимо все это. Познакомился в сети с такой девушкой интересной – пацифистка, хотя с социалистическим уклоном. Говорили всю ночь о Чавесе и Че. Весь словарик на «Ч» перебрали. Чебоксары, Чебуреки, Чебурашки… Даже страшно рассказывать… В общем, я с ней не только в сети встречался! Ха! Сболтнул лишнего… Ну ла, что там твоя первая любовь вытворяла ещё? Хотя хрен с ней, ты кажется хотел рассказать, как ты попал? По-паа-ал! Слуха-а-ю внимательно! – Мэтр всегда быстро хмелеет, становится заводным, размашистым, шипучим.
- Ты напился, идиот! Я тебе, можно сказать, историю моей грешной жизни ведаю, а ты мне ржёшь в ухо. Какая же ты сволочь! – я подтруниваю над ним, но верю, что только сегодняшний пьяный вечер позволит мне быть откровенным. Трезвые мужики говорят не об этом – дела, дела вокруг дел, тела вокруг дел. Соскочить «на баб» в обычном дённо-будничном разговоре нереально. Нужна ночь и спиритус.
Все это у нас есть. Мэтр снова с пафосом декламирует:
- Пять «С» знаешь? Японцы новый принцип в менеджменте придумали. Совсем новый. Двадцать лет ему. Ну, чтобы качество было хорошее. Че-то там стандарты, системы, совершенствование … забыл. А русские люди погодя немного эти 5 «С» приложили к нашему труду и обороне. Чтобы хорошо работалось – надо хорошо отдыхать. А как отдохнуть? Используя японский кайдзен 5 «С», но по нашим мотивам – Спорт, Спирт, Секс, Сон, и… такого существительного нет… в общем – Спеть!!! Да, спеть пес-тню! В общем, мы с тобой щас вместо всего выбрали спирт!
- Соглашусь, любезнейший, без спирта жизнь была бы скучна. Омар Хайям вообще б ни строчки не написал. А если писал он много, можно представить, сколько ж он пил! Оцени стиль:

"Надо жить, - нам внушают, - в постах и в труде!"
"Как живете вы - так и воскреснете-де!"
Я с подругой и чашей вина неразлучен,
Чтобы так и проснуться на страшном суде.

- Неплохо! Но нам не по пути с ловеласами и пьяницами! Мы изредка… Вообще – мы – поэты! Мы бродячие артисты!… - Мэтра заносит, он гудит о воздух пустым бокалом, декламируя в хорошо поставленной манере.
- Дорогой, ты не против, я продолжу? Так вот, знаешь, спустя эти лет пятнадцать, кажется, которые прошли с той институтской истории, я, конечно, по твоему совету, развлекался, как мог, с разными-прекрасными, но думаю, что тот случай, первой недетской любви он… как импринт… На всю жизнь остался. Отпечаток. Я даже думаю, что и сейчас не полностью от него свободен. Хотя, к девчонке этой уже нет той тяги – видел ее несколько раз, кофе пили, болтали. Не интересно. Завоевывать заново неинтересно! Перерос, что-ли? Так вот. Что случилось-то тогда? А случилась тогда сцука-ревность. Все время вспоминаю стинговую песню – «Поля золотые»: ты забудешь о солнце в его ревнивых небесах, когда пойдем гулять мы в золотых полях, полях ячменных. Нескладушка. Какую фигню Стинг написал! И голос какой у него дурацкий, пьяный! В общем, забудь все, что я сейчас спел! Кроме! Кроме темы – записывай: «Ревнивые Небеса». Ты представляешь, какой масштаб, какая сила мысли – все огромное Небо ревнует к этому маленькому-маленькому Солнышку, к этой желтой кляксе в зените, самовлюбленной выскочке. Взбирается себе каждое утро на Небо-Свод, ходит взад-вперед, встает когда хочет, когда хочет спать ложится. А Небо – оно стой, понимаешь, жди его! И стоит, и ждет, и ревнует. А всё почему? Да потому только, что Небо это без Солнца никому не нужно! Его ж никто не увидит! Оно же… черное, как пустота... Как негр в сарае. Ты представляешь, до чего мы доразмышлялись! Ревность – она от пустоты происходит. А тот, к кому ревнуют, обладает чем-то, по-видимому, что заполняет пустоту?

- Брателло… То есть братан… Прилепилось это итальянское словечко. Братан. Ты – гений. Хорошо что ты заново открыл этот закон ээ..ээ… Петрова-Водкина, кажется. Он гласит: ревность возникает вследствие потери собственного ресурса. Ну, ревнуют тогда, когда сами не могут достичь чего-то очень желанного, и ревнуют к тому, кто это умеет. Это мы ещё в универе на втором курсе проходили. Зависть – белая ли, черная – та же ревность, страсть к обладанию тем, чем обладает другой, чем, соответственно не обладаешь ты. Ну, в хорошем варианте ревность, как ты понимаешь, дружище, двигатель прогресса. По крайней мере, для этой цивилизации, в которой лозунг «быстрее, выше, сильнее» должен татуироваться на руке каждого народившегося младенца. Чтоб не перепутал, чего достигать. Денег, девок, дорогих игрушек! - декламирует Мэтр.
- Ты, дорогой, эстет и художник. Какие девки, какие деньги?! Если тебя в угоду чувства стиля потянуло в этом пафосе сбора урожая жизненных потуг к словам на литеру «Д», добавь-ка к ним еще одно - «душа». Что там получается? «Душевные приобретения», а они, извини, не подлежат конкурентному состязанию. Душу ведь можно обрести или потерять только свою, она не передается, как тело, которое скачет из койки в койку, – я снова ввергаюсь в его хмельную тираду. - Так вот, экскьюз, что перебиваю. Мы трое жили в своём беспечном студентчестве, без забот и особых хлопот, главными хлопотами были дела амурные. Первые польские джинсы, первые дурацкие жвачки с наклейками, первые компакт-диски. Никаких мобил и пейджеров – всё только по случаю – попробовать забить стрелку на ближайший понедельник, и примчаться к ней домой на рогатом троллейбусе. Ну, она тогда решала, вела себя как истинная женщина – ветреная, могла не появиться, могла быть уже с другим из нас, не имея возможности предупредить. Ну а что оставалось – только статус расставлял приоритеты. Как-то незаметно тот, первый, красавчик Стас, обрел регалии «мой парень». Причем она устроила «очные выборы», сказав нам обоим, что очень долго выбирала, и мы дороги ей оба, но она останется с этим Станиславом, потому что…

Я, честно, не помню, что именно она говорила. Потом она сказала мне, одному, шопотом: «Потому, что он был первым!». Он первым стал её добиваться. Это было глупо, но честно. В глаза. Я тогда впервые оценил её sincerity. Хотя мне, и зная о корнях, потом было так отвратительно – все эти годы наблюдать их целующихся и воркующих в коридорах, и даже меняющихся одеждой после каких-то бурных ночей. Мы по-прежнему сидели за одной партой, списывали друг у друга, я был «другом семьи». Я не очень любил эту учебную дисциплину, гранит знаний, дробленый собственными зубами. Они вдвоем дробили, вписывали аккуратным почерком цветными пастами в общие тетрадки эти лекторные и лабораторные, я ходил после на ксерокс и честно платил за тиражирование знаний в масштабах самиздата. Они – Стасик и Инна – были похожи своими натурами - два замкнутых в рамки влюбленности и постимпериальной бытовухи; я смотрел вширь, учился зарабатывать, не взирая на традиции «инженерной династии». И может быть, на протесте к своему сермяжному прошлому «мальчика из интеллигентной семьи» с пропорциональным этому титулу достатку, хотел жить. Жить!!! Понимаешь? Стасик, избранник моей возлюбленной, был избалованным барчуком – имел с легкостью вещи, шмотьё, отцовскую дареную четырехфарную «тройку» с хромированными молдингами, и чуть ли не борзых щенков по первому «хочу». И первую курсовую красотку, самую модную девчонку в подруги. Мотивы у Стасика для продолжения борьбы за существование отсутствовали. Ну или были сведены к «не навреди». Не растеряй того, что тебе передали предки.
Моим мотивом к существованию была ревность. И если машину, шмотки и прочее барахло, включавшее в себя полное собрание сочинений Pet Shop Boys на си-ди я как-то мог себе со временем добыть, то второй Инки точно не существовало. Ну и я решил – если не был первым, может, мне повезет стать для нее последним?! Отобью и будем вместе! Возникал, однако, вопрос дружбы и совести, куда все время стучалась эта дружба. Но, немного подумав, я решил, что дружба в таких делах – что собаке пятая нога. Короче тогда победил мой темный ангел, – я остановился, чтобы немного отхлебнуть.

- Ты ва-аще, чё говоришь-то? Нас на бабу променял? Стенька Разин и то княжну за друзей утопил. Махновцы у Батьки жену порешили, чтоб он с ней от дел не отошел. Ты ж отступник, сотрапезника предал, с кем хлеб делил, хлеб науки! Это ж библейское варварство! Брателло, брателло, Иудушка ты мой Искариот! – Мэтр сидит, выпучив на меня нетрезвый глаз, другим по-рыбьи рассматривает меня через кукурузный бурбоновый солод в стакане с компрометирующими пальчиками, неряшливо накануне вымытыми. В склянке плавает огрызок его лимона и наполовину плещется жесткий темный волос.
- Мэтр, слушай, достань хаэр из пойла и засунь свои религиозности бэк ту байбл. Если тебе нужно кого-то распнуть, пни по мусоропроводу, там у вас недельный засор. Он почему-то раздражает меня сейчас, не святой, не правильный, не причесанный, но почему-то вдруг ударившийся в слезливую отповедь. Я знаю, какой он – истый зодиакальный близнец, который уж точно не применет пройтись поганой метлой по всем нагорным и подгорным заповедям, будь это в его целях. Я долго умирал от щекотливо-интригующего ужаса, когда он, теша свою широкую артистическую натуру, вошел в раж и обходил чинное офицерское собрание по поводу какого-то красного дня календаря, и с полным почтения лицом (хотя, его жопа по-моему была более почтительна), тряс всешние ладони, повторяя монотонно: «Аллах Акбар, товарищи, Аллах Акбар». Идиот. Офицерьё, зверея, хотело вести лицедея проветриваться. Избежал своей участи, прикрывшись волчьим билетом артиста филармонии.

- Прости, дружище, я снова внимательно тебя слу-у-шаю. Ты не Искариот. Ты Д’Артаньян! За короля, за даму, и за её подвески! Особенно за подвески её чулок! В бой! А’ la guerre comme a’ la guerre! Ничего, что я по хр-фр-анцузски? Я все понимаю – баба – трофей. Сентименты тут излишни. Просто, амиго, ты говорил о душе! – Мэтр делает театральный взрыд, точно апогеем приходящийся на конец фразы.
- О душе все впереди. Мы ещё не прошли тему «тело женщины». Анатомия, шестой класс, вторая четверть. Первый советский эротический учебник, помнишь?
- О, прелестно, прелестно… Помню, и продолжайте, коллега, – Мэтр томно прикрывает глаза, оттягивается в кресле, расслабляя платок на тренированной шее. Я вспоминаю его, цитирующего на вечеринках шекспироподобные вирши собственного сочинения, непременно заканчивающиеся овациями женской части аудитории и его скромной раздачей визиток высокорослым феминам, которым он, к вящей сладости, дышит прямо в грудь. «– Смотри, старик, какова цена таланта! Я мал, но я велик!», - обычно говорит он в таких случаях. – Ты скажи, перескочи немного вперед – я хоть буду знать, завидовать тебе или нет – как она щас, первая-то твоя любовь?
- Живет она как-то очень уж затрапезно с этим парнем – в квартире его родителей, кооперативной хрущевке первых поколений, за пределы родины никуда не ездила – ни с ним, ни без него. Без него, говорит, - просто убьет! Но выглядит при этом вполне довольной! Родила сына. Изменяет Стасу на сто процентов. Ему и тогда не по силам было обуздать её темперамент. Думаю, её счастье в простоте, та же стратегия, что у избранника – «не навредить». Устои, устои, простые твердые шаги по заветам поколений. Так странно, я вдруг вспомнил, что её отец, в те годы мы с ним общались, был какой-то не от сего мира человек – со странностями. Хотя выдающийся инженер. Она говорила, что он всегда считал шаги от места до места – и всегда знал, сколько их должно быть. Считал и помнил в уме, без всяких шагомеров – между всеми своими регулярными точками – службой и магазином, домом и гаражом, остановкой и ларьком с газетами. Такая своеобразная обцессия, не находите, коллега? Так вот, влияние рода, клана, да что там – двух кланов, которые встретились и дали взрывоопасный замес мещанского нитроглицерина, который нипочем не бахнет, потому что никто его никогда не встряхнет. Их просчитанные на сто лет жизни шаги старого корня родителей, нового, уже родившегося ростка детей, и ещё не рожденного внучатого побега. Точно знать, сколько шагов до следующего поворота судьбы. До ближайшего ларька.
Да я собственно не жалею о том, что ее отпустил тогда. Я бы с ней ничего не добился, с этой Инной. Хотя – мне было с ней конечно удивительно во все время, пока я пытался ее отбить! – мы хохочем, очевидный толстый мужской юмор.
- Ну и как, пока пытались отбить, палку не сломали, коллега? – Мэтр уже очухивается от излишка бурбона, но и в таком состоянии он еще способен на наипошлейшие замечания, впрочем, сделанные все в той же филармонической манере, благородным баритоном и без ужимок.
- Все инструменты исправны. Суть в чем – я постепенно, проживя годы после, стал замечать, что этот импринт, как волшебное клеймо, остался на всех почти моих дружбах и любовях к женщинам. Что поделать – как Гумберт Гумберт, который всю жизнь вожделел лолитоподобных, взамен своей умершей крохотной нимфетки, так и я – на запах женщины шел, на такой специфический запах, который исходит только от стройной, светловолосой с крепкими бедрами и небольшой грудью особы. В конце концов, Инна вернулась ко мне, мы прокувыркались с ней одно из беззаботных лет, палящих, в которое она почти не носила белья. Я ходил с ней по улицам, втайне или явно - дразня прохожих - проникал через широкие штанинки ее шорт прямо к упругим сочным ягодицам. Мы так и шли, я, держась за ее голое полушарие, а она – делая вид, что ничего особенного не происходит. Это называлось «идти в обнимку». Я привык к ней, но чувствовал каким-то особым звериным нюхом, что это не любовь, такая, какой я ждал. Мы проводили почти все время в постели или в развлечениях, но не в ЖИЗНИ. Не было жизни с ее планами, головокружительными «а вот если б мы с тобой!...» и прочими заглядываниями за холст очага. Не рисовался нам новый кукольный театр. Я теперь четко для себя знаю – любовь – это планы на жизнь. Тогда мне казалось, что любовь – это страсть, это аффект, это тяга. А позже, существенно позже, моя другая, совсем юная возлюбленная ответила на мой великоученый вопрос – «что для тебя значит любить?». Я предполагал рассуждалки на пять абзацев с её стороны, с цитатами из великих, авторитетный анализ гормонального метаболизма с фазами от «постоянного раздумья» до «смертельной муки». А она просто сказала: любить - значит жить. Жить с человеком.

- Мой дорогой... - Мэтр сидит с полуоткрытым ртом. - Это сильно. Продолжайте.

- В конце того лета, был уже август арбузный, сливовые развалы, виноград и расплодившиеся на эту тему осы, я однажды провожал её, и мне почему-то пронзительно захотелось порвать этот чертов холщовый очаг, ткнуться своим носярой в дыру, раздолбать её нахрен. Что там, за этим десятым августа? А? И я спросил её, гуляя в обнимку: "скажи, Ин, ты любишь меня?". "Люблю", - говорит. Спокойно так, как на духу. "Тогда, давай будем вместе?" - я ей снова. А она говорит - "Я ничего не хочу менять, я хочу, чтобы ты был моим другом, а он - мужем". И вот тогда чертово колесо закрутилось, слетело с вертела, меня пробило по всей сотне чакр, я разорался, что это не любовь, и что я так больше не могу. А она, спокойно так говорит снова: "Я люблю тебя, как умею. Я не умею по-другому". И тут я понимаю, что это финал, это апофеоз войны - это дно. Дно огромной ямы, бездны любви, которого я достиг, и видимо после самой нижней точки должен начинаться подъем. Трудный, чем выше, тем трудней. Стенки ямы ведь параболические - сила пропорциональна квадрату расстояния. Когда я понял это... прошло несколько секунд, меня как-то пробило и очистило, и опустошило одновременно. Через минуту я развернулся и ушел. В тот же момент, оставив ее на улице.
- Кхе. Да, дружище. Но как ты сказал, ты ни о чем не жалеешь? Как в анекдоте - померла так померла. - Мэтр подрезает копченостей, догрызает зубочистку, второй конец которой он уже изжевал, нервно слушая меня...

Перейти к "Ревнивые небеса", ч.2

Что ты делаешь всю оставшуюся жизнь, ч.2.

2009-10-03T21:29:13Z

Вернуться к "Что ты делаешь всю оставшуюся жизнь", ч.1

* * *

Вскоре мы празднуем наше десятилетнее знакомство. Уютный ресторан, стол на троих, непоседливый старший сынуля.

- Сегодня меню для тебя выбираю я, - говорит она, заказывает мне карпаччо, рыбацкий средиземноморский суп, пасту наполетано, обязательный пармезан и бутылку «Кьянти».

- Безупречный выбор. Я не притязателен, ты же знаешь. Мне достаточно самого лучшего! И ты – самое лучшее, что у меня есть...

Она улыбается, её улыбка идет как обычно – изнутри, глубокая, затаённая.

- Я больше всего хочу, чтобы ты улыбалась… Послушай, помнишь, мы Синатру с тобой с Амстеля привезли, всю ночь слушали? Я перевел одну песню, послушай:

Твое лицо увидеть жажду при огнях,
В полях рассветных, в сумрачных сенях.
Когда стоишь у торта свечек, затихая,
Позволь лишь мне услышать «Я желаю…».

Какие планы на оставшуюся жизнь?..
На север, юг, восток и запад жизни…
Есть просьба… Эту просьбу посылаю –
Давай их проведем вдвоем, беды не зная.

И года времена, и кадры дней твоих,
И мелочь, медяки, и пепел дней твоих,
Благоразумия и рифмы дней твоих -
Позволь с начала до конца пройти, до края.

Она смотрит на меня, улыбается так же, загадка на её губах, тонкая неуловимая улыбка.

- Спасибо, дорогой. Мы многое пережили, но это были прекрасные годы. Может быть рискнем прожить вместе ещё десять лет? Или… уж пройдем всю жизнь вдвоем? А? Как ты думаешь? – она улыбается хитро, оставляя за рамками свое обычное приличное поведение, заигрывает со мной ногой через стол.

- Я так и хочу. В общем, у меня вопрос: что ты делаешь всю оставшуюся жизнь? Я готов подождать с ответом… А пока… тогда в Антверпене я не только в лавку за открытками заходил. Посмотри. – я проползаю парой пальцев внутрь карамана пиджака. - Я хочу, чтобы ты носила это кольцо. В память о нашей первой десятилетке.

Карина открывает тонкий бельгийский пенал, в котором на ложементе покоится алмазная ромашка, венчающая платиновый круг.
Она медленно берет кольцо, которое ослепляет её, и кажется, даже за соседними столами люди начали озираться на неясные отблески. Кольцо подходит на перст жрицы – средний палец правой руки.
Она все ещё безмолвна от шока, удивления, восхищения.

- Скажи… Неужели я… этого достойна? - она говорит медленно и тихо.

- Именно ты этого и достойна. В высшей степени. И никто другой. Давай никогда не расставаться. Я люблю тебя...

Я вспомнил в этот момент все дни, которые пронеслись с момента нашего знакомства. Три тысячи шестьсот пятьдесят дней, в которые я возил ее по морям-океанам, одевал как королеву, дарил сотни цветов – от простых полевых до умопомрачительных заморских. Мы были детьми, и вместе выросли в мужчину и женщину. И когда выросли, мы родили своих детей. Я со страстью голодного зверька пил молоко из её груди, пока она была кормилицей, мы вместе строили дом и лелеяли мечты о счастье. Так прошли эти дни. Жалел ли я о чем-то, глядя сейчас на неё? Только о том, что уже не могу исправить ошибки, которые время нам исправлять не позволяет. Что не могу стереть из её души пробоины от пережитых со мной грустях.
Увы, грусть была, но… к счастью… эта грусть сделала ее только прекрасней.

* * *

Потом, спустя несколько месяцев, у меня появилась Вероника. Что можно было ожидать от женщины с двойным именем? Я вначале растерянно услышал её: «Здравствуйте, я Ника», переспросил потом – а как, простите, вас величают в церемониальных случаях? Она представилась своим паспортным, казенным именем. Я тогда подумал – почему Ника? Почему, скажем, не Вера?
Ника была молода, и с близнецовой двойственностью и простодушна, и искушена.
У меня были все шансы отказаться и от первой встречи, и от первого неловкого касания руки, и от первого поцелуя, и от первой, второй, третьей, сотой… от всех последующих ночей.
Но я не отказался.
Я… как кролик, манимый удавом, который была, конечно, не она, эта маленькая краса-девица, шёл навстречу беде. Беда была нечто большее, чем моя крохотная пассия. Беда, фигурою своей заслонявшая пол-неба, вторую половину делающая слепой, яростной. Я шел навстречу этой ярости, настигшей меня не врасплох, но почти в полной, покороной готовности. Я был готов склонить голову, принять кару. Кара-Карина… Созвучные слова, её лицо в пол-неба, покореженное от боли, с почерневшими от страдания глазницами.

- Я знаю, что у тебя есть другая. Я просто знаю. Тебя видели с ней. Скажи, почему, почему… Ты причинил мне такую боль. Я ведь любила тебя…

Мне было нечего ей ответить. Я не знал «почему». Но я знал «зачем».
Затем, чтобы освободить сердце от той Карины, которую я чувствовал в последние наши годы.
Мы стали придатками друг друга – зависимыми, слабыми существами. Я ждал её ласки, она ждала моей силы. Но мы… давали друг другу прямо противоположное. Она постепенно превращалась в физически прекрасную, но душевно черствую бой-бабу, я компенсировал её жесткость нежностью к сыновьям, которая казалась ей такой «немужской».
Мы стали слабыми друг с другом, такими, которым приходилось прятать свою настоящесть за масками семейных ролей. Да, кажется, так ведут себя обычные семьи. Но мы не были слишком уж обычными людьми.
В те дни, когда Карина узнала про Нику, она впервые в жизни сняла с пальца обручальное кольцо. И больше никогда его не одевала.

* * *

Шли долгие месяцы, наполненные её угасающей болью, испепелившей её наивное, непреданное никем сердце, в котором теперь поселилась тревога: «так может быть снова». Однажды она сказала мне:

- Я все ещё люблю тебя, но уже не доверяю. Ты… ты предал меня так, что я потеряла веру в себя… Как-то очень резко, жестко, безвозвратно. Я потеряла веру в чистоту любви. Она мне видится теперь пятнистой – то ли сгустки спекшейся крови, то ли грязи. Дом, чувства, семья ополовиненная. Всё в грязи. Я уже не смогу доверять тебе. Ты сможешь снова, я знаю, сможешь снова предать.

В одну из зимних ночей, когда мы уже натужно оставались друг с другом, удерживая своими остывшими руками нашу битую семейную чашку, она попросила меня уйти.

Я лежал рядом с ней, обнимал её за плечи, гладил волосы, и услышал её плач:

- Прошу, оставь меня. Я только хочу спать. Я не хочу ни тебя, ни твоих ласк.

- Мне уйти?

- Уходи.

Я оделся, стылая машина везла меня в дальний пригород, где только вчера в сумерках догорали мои костры из осиновых поленьев, сучьев старой ольхи. Я ехал от остывшего домашнего очага к… остывшему пепелищу маленького лесного пожара.
Я любил Карину, все ещё любил.
Но она уже не любила меня. Уже не могла, даже если бы захотела. Все выгорело, покрылось золой; серой, седой, пепельной пустошью стала душа.
Мне не за что было её винить, и уже… не в чем было извиняться. Стылость души стала передаваться и мне, холод побежал и по моим венам.

***

Мы прожили всю эту зиму порознь, изредка встречаясь ради наших детей; грусть и темные круги под глазами постепенно исчезали с её лица. С наступлением весны Каринины роскошные темно-каштановые, почти по-пояс волосы выпрыгнули из-под теплых беретов, платков, накинутых наскоро на голову, укрывающих от февральских вьюг. Она заново училась улыбаться солнцу, ручьям пригорочным, птичьим перепалкам.
В один из весенних утренников мы увиделись, мне навстречу шла она, Женщина Всей Моей Жизни, бежали мои дети. Старший, ловко перепрыгивая через лужи, вскочил в мои расставленные руки, оставил щедрые грязевые следы на драпе пальто, расцеловал «своего любимого папочку». Младший влетел в руки несколько секунд спустя не так умело, цепляясь кривыми ножками за ледяные перекаты первого ручья, преодолеваемого им на свой страх и риск в искреннем детском азарте, который только и может быть от взламывания неизвестности.
Неизвестность была сметена сильными руками его отца. Она превратилась в определенность удачного падения.

- Немного ушиб колени? Да, дорогой?

Он лепечет что-то в ответ на своих детских языцах, как дельфин перекатывает ясные только ему ультразвуковые послания, изредка сменяющиеся членораздельным русским.

- Ничего, малыш, в жизни все ушибаются. Жизнь… она такая… - я понимаю, что он сейчас не поймет, как я скабрезничаю, и говорю ему с полным глубокомыслия лицом:

- Ты ведь знаешь, милый, чем отличается жизнь от члена?... – он только таращит на меня вечно-восторженные глаза. – Не знаешь? Жизнь – она жёстче.

Я хохочу – глаза в глаза с этим несмышлёнышем, он подхватывает мой смех – без причины, без следствия и без мысли, что за всякий смех приходится платить. Какой-то счёт скорбям и радостям ведется наверху, и баланс просто не может не сойтись.
Я схожу с ума, забываю о счетах и расплатах, о возложенной ответственности, о правде и лжи, о боли и обидах, и просто смеюсь солнцу, журчанью, этому простодушному человечку, и Карине, которая уже рядом, держит меня за руку, и, глядя мне прямо в глаза, просто так говорит, повзрослевшая вместе с этой зимой:

- Помнишь, ты спрашивал меня как-то – что я делаю всю оставшуюся жизнь?

- Да, помню… И… я не успел тебе дочитать стихотворение тогда. Кажется, счет принесли невовремя. А я, ты же знаешь, не люблю декламировать при посторонних.

- Дочитай сейчас. – она улыбается мне просто, тепло.

Я отогреваюсь, наледь с сердца сходит, как у печки затопленной ярко сухими сосновыми чушками. Сжимаю легонько её руку без перчатки, озябшую до гусиной красноты, улыбаюсь в ответ. – На чем мы там в прошлый раз остановились?

- Мне запомнилась фраза про благоразумия и рифмы дней моих, и то, как ты просишь позволить их с начала до конца пройти, до края. «Благоразумия» - это видимо, проза жизни. А «рифмы», конечно же, метафора упоительно-прекрасных минут, творческих, летучих…

- Совершенно верно! Ты просто умница. И я никак не мог предположить, что ты запомнишь мои стихи... Так вот, после того, как тот парень – я, то есть – просит девушку – тебя, значит – дать ему шанс, она соглашается. Тогда он откашливается и поёт ещё более бодрым голосом следующие три куплета:

Найти лицо твоё в мерцаньи, дня лучах
На зареве закатном, дней разгарах...
Когда свечу задуть над тортом собиралась
Позволь прислушаться, чем ты, желая, клялась…

Те дни из завтра глубоко в глазах живут,
Миры любви в твоих глазах зовут.
Я разбужу их, спящих - пусть грядут.
Касанье губ всего иль два - им стать осталось.

Сквозь всю мою немалую судьбу,
Сквозь лета, зимы, осени листву
Все что я вспомню, сердцем проживу -
Что жизнь провел с тобой, как мне мечталось.

- Какой же ты неисправимый романтик! Как мне с тобой жить?! Вдруг опять в кого-нибудь влюбишься? Или у вас, поэтов, теперь гламурно «to fall in love»? – она смеётся и увлекает меня за руку в сторону крыльца нашего дома. – Пойдем, мой любимый автор, я так по тебе соскучилась!

И я замечаю на второй, свободной руке её, на том пальце, на котором женщины носят обручальные кольца, платиновую ромашку из Антверпена.

10 ноября 2008 г.

Что ты делаешь всю оставшуюся жизнь? ч.1

2009-10-03T21:23:00Z

Я уезжаю в командировку а Антверпен. Странный город на берегу Северного моря, отрезанный от всей остальной Европы гордой приставкой «капиталь д'диамантс». Там нечего делать, если вы не ювелир или не портовый докер, или же не мастер портовых докеров… Предпочтительнее, если вы хозяин этих современных рабов – докеров и их мастеров – какой нибудь Фон Меклер, или, что ещё желательнее - Ван дер Бильд.
Ван дер Бильдам открыты автобаны и кукольные придорожные городки типа Брюгге, Гента, Льежа, Шарлеруа. Музыка имен перекрестка цивилизаций.

Рядом - голландцы, немцы – рукой подать, затерявшийся в очагах независимости старой Европы Люксембург...
Плевал я на все это.
На самом деле я здесь, чтобы благодарить.
Мы вместе с Кариной десять лет, и она родила мне двух замечательных здоровяков-сыновей. Баловни, смышленые красавцы. Я хочу сказать ей спасибо.
Карина говорит мне, глядя через окно глазастого Мерседеса:

- Давай проедем этот город, меня почему-то отталкивают драгоценности. Я никогда не носила ничего дороже изумрудов, и не хочу начинать. Пусть у меня будет только мое русское золото, пусть оно розовое, беспонтовое, но настоящее.

Моя упрямая непреклонность. Несколько тысяч евро на расходы, и я никогда не успокаиваюсь, пока не трачу все до последнего медного цента. В конце путешествия мы обычно утираем слезы пустыми кредитками и ждем небесного знамения – пересечения русской границы, встречи с угрюмыми таможенными мордами и забытого ощущения сырости от грязного асфальта и унылого низкого неба. Небо над всем миром другое, чем над Москвой.
В Москве живут друзья и свободно ходят мятые рублевые купюры, возле «зеленого коридора» стерегут алчные таксисты со скороговоркой «ребят, машина до центра, вокзала – недорого», непомерные цены на аэропортовый кофе, таждикский рейс с челноками из неведомых Турсунзаде или Пянджа. Челноки вываливаются в огромную имигранскую очередь к подозрительным таможенникам, их паспорта с братскими эсэнговыми визами изучают с тщательностью проверки на бомбизм. Очередь безропотно стоит, вытянувшись неправильной колбасой, наряженная в пожитки конца двадцатого века, кое-где мелькают модные персонажи в поддельных адидасах, рибоках и обязательно черных ямомото, с «Y3» во всю спину, и тоже контрафактных.
Наша европеоидная очередь голубокровых резидентов движется с утроенной скоростью, обгоняя смиренных равшанов и джумшутов.
В Москве обычно поздний вечер или ночь во время наших пост-европейских прилетов. Но прилет будет позже, значительно позже, а сейчас, дома, отгоняя тоску от нахлынувших эмоций, рожденных будущим возвращением на неуютную родину, я спрашиваю её тихонько, прижавшись к ней и обняв сзади за грудь:

- Куда бы ты на самом деле хотела поехать, Карин?

- Мне так хочется в Амстик… Поехали в Голлашку на осенние праздники. Там чудная осень. Недавно репортаж видела – все такое нереальное - кажется, что даже мельницы цветут!

Я с секунду перебираю в голове свой октябрьский календарь и мурлычу в то же ухо голосом откормленного кота:

- Ну что же, рвём когти, давай только пометим своим присутствием бельгийские кантоны. Я давно мечтаю посмотреть на Фландрию, Валлонию. Что-то, знаешь, из детства. Ганс Христиан вспоминается. А с ним всякие мумми-тролли и почему-то Карлсон. Это конечно нетамошние чудики, но, однако прикольно – все у них в европах по соседству!

Мы хохочем по-идиотски, перебираем всякую чушь, постепенно доходим до состояния «безвозвратно впал в детство», знаменуемого комментариями голосом мультяшного пса: «Деревня Простоквашино – очаровательный пригород Брюсселя! Будете проезжать мимо – проезжайте!».
Совместить приятное с полезным. У меня дела, она – со мной, моя прелестница, моё украшение, моя любимая любовница. Так не принято говорить, но всё же… именно - любимая любовница. Мы взлетаем в всё той же влажной Москве и вскоре мягко падаем в воздушных ямах, в кожаных креслах, в облаках кудрявых, видим землю, над которой богиня Европа оставила своего быка и скипетр, улетела восвояси, канула в эпохе атлантов. Они были сильны как боги, а самые сильные и стали Богами...
Да здравствуете и Вы, боги Алюминиевых Летательных Средств! Немецкие педанты, скульпторы от авиации, и в самом деле хорошо ваяют самолёты. Вон, «Фокерами» бомбили Сталинград, а сейчас на них перевозят тела мирно спящих туристов. Вах-вах-вах!

* * *

«С приземлением вас, и добро пожаловать в Дюссельдорф!». Слава богу, что плохой сон про немцев окончился добродушным возгласом стюардессы. Выметайтесь, мол, конечная…
В Дюссельдорфе мы берём прокатный лимузин и едем через неметчину и голландщину прямо к берегу прохладного Северного моря. Почему-то возникал тревожный образ скорого студёного бриза, скалистых фьордов, одиноких многокилометровых берегов… Еще немного поднажать, какая-то сотня километров до Антверпена…
После её фразы «давай проедем этот город» и моей проявленной настойчивости мы сворачиваем с пан-европейской магистрали и паркуемся в центре столицы бельгийских торгашей.
Карина отправляется на выставку фламандского декора, а я следую своей цели – сказал, что поеду смотреть порт, а сам сворачиваю за угол, пестрящий вывесками с вариациями на тему facetter d’diamant. Мне почему-то понравилась вывеска бутика Вернхарна, сто двадцать лет точащего камушки на абразивном круге, о чем горделиво сообщала подёрнутая патиной бронзовая вывеска.
Внутри старый ювелир раскладывал на витринах золотые броши и серебристые штуковины, которые женщины одевают на цепочки, чтобы носить на шее ожерельями. Да, кулоны, точно. Я скромно интересуюсь, не белое ли это золото? Он небрежно машет рукой в сторону маленького витринчика в дальнем углу.

- А здесь, мон шер, платинум, палладиум. И диамантс высшего квалитета, смотрите сюда, каков мажестик куте, брильянс перфект.

Старик перескакивает с французского на малопривычный ему английский, подводит к яркоподсвеченному саркофагу с толстым стеклом, под которым на индивидуальных ложементах светятся произведения искусства. Простота изящна. Вычурного, итальянско-фасонистого здесь нет, строгие формы и какая-то исчерпывающая правильность, как красота какой-нибудь бесконечно очаровательной звезды, вроде Одри Хёпберн.
Простушка, не блиставшая ни блондинистостью, ни упругими сосками, венчающими грудь распоследнего размера, ни ногами, корнями уходящими в уши. Ничего этого Одри не могла предъявить общественности. Она просто показывала свои глаза, дурманившие мужское человечество просветлённой наивностью, которая была вдобавок дополнена ангельской улыбкой вечной восьмиклассницы.
Короткая стрижка пацанистой девчонки и простое светлое лицо. Эталон. Здешние кольца от полномочного представителя клана Вернхарна столь же просто-притягательны. Простые, крупные камни, невесомо держащиеся тайными застёжками в тонких, безузорных оправах, строго вырезанных, даже вырубленных в драгоценных сплавах.
Чёрт, как же они переводят драгоценности! Наши экономные, разумные, какие-нибудь «Усть-ежовские самоцветы» выдули бы тоненькие полые трубочки, невесомые в своей доступности, но фальшивые в своей ценности. «Внутренняя пустота при внешнем роскошестве», почему-то думаю я, вспоминая родимые ювелирные развалы.

Я окликаю ювелира:

- Какой металл… самый дорогой? Я хочу самый лучший металл, самые красивые камни. Я хочу сделать подарок женщине, которую люблю уже десять лет.

- Мост экспенсив – с’ест платинум, - снова путается в языках полиглот. Платинум дороже золота в три раза. У нас нет ничего более дорогого. Миракло ву, – обводит саркофаг ухоженной рукой в белой перчатке.

- У меня тоже нет ничего дороже, чем она. Я хочу купить платиновое кольцо с алмазами. Размер… обычный.

Он выбирает на свой вкус: «вашей высокой романтической брюнетке подойдет ансамбль цветочного фасона – вот это кольцо с девятью камнями напоминает ромашку, покрытую каплями утренней росы». Он просит примерить кольцо юную ассистентку, она преображается, допущенная до чьего-то иноземного торжества, щебечет по-фламандски, подбирает подходящий палец.
Шар закатывается в лузу. На руке ромашка начинает цвести, росинки лепестков отсвечивают на сердцевину, которая отдает блеском на всю руку и лицо маленькой бельгийки. Все-таки женщина преображается, надев украшение, которое буквально слепит ей глаза.
Я получаю свое кольцо, прячу тонкий кожаный пенал в карман блейзера и еду навстречу Северному морю.

***

Мы встречаемся у музея, нас отделяют теперь каких нибудь три десятка километров от устья Шельды у остывающего морского побережья. Я говорю, что чудно и бесцельно побродил по торговым кварталам и пожалуй побыл бездельником, нежели продвинутым туристом. Ничего особенного не купил – пачку открыток вместо фотографий. Все равно так хорошо не снять.
Мы обнимаемся, пинаем песок набережной, на взморье гигантские корабли-дома, рассчитанные на бон-вояж тысячных толп вокруг матушки-Европы.
Мне остаются мои скучные официальные вопросы, встречи с малознакомыми мне людьми в интересах дела (про себя думаю – «в интересах галочки»). После мы проживаем еще несколько дней в разных европейских городках, пьём тёмный Гролш и едим местные фрикадельки, наслаждаемся солнечной чистотой и мыслями о море, в котором и в октябре на наших глазах кто-то купался.

- Наверняка русские. Они готовы ехать куда угодно и когда угодно, лишь бы омыть свои сапоги в водах чужих морей. Русские иногда просто дикари! – говорит Карина.

- Ты права. Иногда мне за «наших» стыдно. Ты помнишь, как они обычно буянят на девятое мая! Немцы в этот день из номеров не выходят. Где бы это ни было. Даже в Германии!

Она улыбается мне влюбленно, нам остаются формальности германской таможни и долгий путь до дома с невеликой поклажей. В моих руках негабаритный груз – купленный в антикварной лавке в Амстердаме виниловый юбилейный альбом Фрэнка Синатры 75-го года. Он не лез в компактный чемодан, и я решил согревать реликвию руками. Синатра снова спел свои пятьдесят песен - «Reprise years» - годы повторяются, и ничто вроде как не ново под луной, сплошные повторы, реминисценции. Я мурлычу от предвкушения скорого шелеста иглы по канавке старого куска пластмассы, напеваю под нос его хит.
Карина поворачивается ко мне с соседнего авиакресла.

- Скажи, дорогой, почему ты всё-таки слушаешь джаз? Столько прекрасной поп-музыки, лиричной и простой. Что ты в нем находишь?

- Понимаешь, я просто не нахожу в попсе столького, сколько есть в джазовой импровизации. А вообще излишняя простота меня отупляет. Я перестаю думать, чувствовать. И душа не поёт, что ли. Нет, понимаешь-ли, в попсе душевного вызова! Да, а Синтра - он же не джазист, скорее эстрадник. Но очень, очень благородный эстрадник. Мы вместе послушаем, а потом я расскажу тебе, о чём его песни…

Мы взлетаем.

* * *

«…Ночь.
Темная река длиной на века.
Смотри, как эта река широка.
Если берега принять за рассвет,
то будто дальнего берега нет.
И переправа не проста,
И нет ни брода, ни моста.
Есть только лодка в два весла...»

- Это чьи стихи? Так красиво, – она сонная, но слышит как я разговариваю сам с собой.

- Этого мужика, кажется, зовут Макаревич. Просто это лучшая песня про ночь. Сейчас мы с тобой найдем лодку в два весла, которая довезет нас до дома. Нет, лучше мы найдем поезд. Русские поезда – они же что? Правильно – самые поездатые поезда в мире! Давай уж не будем экономить, хоть и прокатали все деньги. Я возьму тебе люкс, чтобы ты спала сладко.

- Спасибо, дорогой, ты настоящий джентльмен! Никто не будет слазить ночью с верхней полки, никто не будет есть куру гриль, ничьи ботинки не будут сушиться под моим носом… Я так хочу выспаться…

После недолгих вокзальных скитаний мы заваливаемся в голубой вагон северо-западного экспресса, закрываемся в двухместном купе с уже заправленными атласными постелями. В купе Карина-сомнамбула сбрасывает все шмотки, остается в одном белье, потом бубнит: «как же я устала в этом бюсте», сбрасывает и его, и падает в сон, зарывается в одеяло, нагая, в одних простых хлопчатных трусах.
Я обожаю её дремотную, спящую как ребенок. Её детские трусы с маленьким бантиком-дразнилкой только усиливают мои фантазии, я встаю на колени перед её полкой-кроватью, обнимаю, глажу волосы. Вторая рука вынужденно опускается ниже плеча, грудь её полуоткрыта, терпкая грудь матери двоих детей. Поезд начинает издавать свои ту-ту-ту-тук, ту-ту-ту-тук, как барабан ритуального танца, взывающего к духу плодородия. Мне видятся полинезийцы, танцующие свой кек-чак, задабривающие бога обезьян от разорения урожая. В конце танца ритуальное совокупление – вот брызги блаженного, священного семени на землю нашу! Слава вождю, слава богам! Огни и сумерки, тамтамы, факелы, скудные одежды, шум океана и бесконечная мантра… Так, где это я? Я вспоминаю, что это только поезд, а рядом - реальная живая женщина и меня пробивают вполне естественные импульсы – так прокатывается волна – грудь-живот. Снова… грудь-живот. От сердца к брюшине.
Карина уже засыпает, а я, не в силах успокоиться, целую ее лицо, ласкаю грудь, до которой могу дотянуться, она ворочается, кажется, что уже возбуждена, крупный коричневый сосок стоит крепко, сжатый моими двумя пальцами. И после нескольких неловких поворотов на узком ложе она, кажется, находит для себя удобное место. Поворачивается лицом к стене, теплое гнездо сооружено, она нахохлившимся воробышком утыкается в рыхлую пуховую подушку. Посапывает и шевелит припухшими от ветра Москвы губами.
Она поправляет складки постели вялой рукой, и в финале её рука освобождается от хлопот. Последнее движение, которое она делает, прежде чем заснуть – открывает мне маленькое оконце – лаз в глубину одеяльной берлоги. Она чуть сдвигает одеяло на бедра, так что ее ягодицы в белом сатине теперь смотрят на меня, целомудренные и… бесстыдные.
Меня снова пробивает волна от сердца до брюха, только теперь уже девятибалльная, и я понимаю, что она не походя отодвинула свой покров – это приглашение.

- Спасибо за гостеприимство, дорогая. И – приятно познакомиться… - шепчу я, разоблачаясь, нагибаясь ниже, вплотную к оставленному ей окну. Оттягиваю сатиновую преграду, ловлю запах и прикасаюсь языком к её скромности. – Ты же знаешь, для меня самый сладкий мёд на свете – это твоя соль…

Перейти к "Что ты делаешь всю оставшуюся жизнь", ч.2.

Доктор моего тела, ч.2

2009-10-03T20:40:31Z

Вернуться к "Доктор моего тела", ч.1

* * *

Я уже могу ходить. Вечером пробираюсь к ней в ординаторскую, на посту звучит русская красивая музыка. Земфира релизит новый диск, на радио вечная тема - «Пьяный мачо».

- Ты слушаешь Земфиру?
- Да, навевает. Настроение особенное. Она с каждым диском растет. Как певица. – Она хрипловато хохочет и я опять чувствую волну внизу живота. Это не прямое сексуальное возбуждение, это как глубинная бомба – источник страсти неясен, но пробирает до глубин.

- Да, я тоже обожаю этот диск. Местами почти джаз. Ну и поэзия конечно. Я разгадал один ее авангардный текст. Знаешь:

Я обещала себе
Гладя взглядом из-под… кафель…
Пять капель…
За календарным листом

Затаилась моя смелость –
А как пелось!
Мне бы лететь –
Лететь дальше всех,

Даже во сне
Верить в параллели откровенья.
Лететь,
Лететь выше всех…

Падать больнее,
Но зато какие ощущенья!

- Так вот, «я обещала себе гладя взглядом из-под… кафель… пять капель» можно понять как – она обещала себе выпить только чуть-чуть, буквально капелюшечку, а потом нажралась и, обнимая белого друга на кафельном полу, кается в своем похмелье, - продолжаю я.

- Точно, так и есть… Я сразу не сообразила. Может хочешь пять капель? У нас с девчонками есть пузыречек. Отливаем медицинский спирт, остатки разводим водой для больных. Главное чтоб запах оставался, а так пойдет.

- Я спирт не пью. Спасибо конечно.. Что-то мне не спится сегодня, хотя уже полночь.

- Ну пойдем, вколю тебе двойную дозу барбика. От жмуриков осталось. Им ни к чему. - Она достает из секретной коробочки учетные ампулы и мы направляемся в мою плату.

В палате она просит закрыть дверь, потому как очень хочет покурить в форточку, а нельзя, если дежурная увидит – обструкция.
Стоит, дымит в окно тонко сигаретой, снова сияя оголенными ляжками, изредка в разрез юбки попадают белая полоска ее трусов.

И тут она говорит:

– Давай я научу тебя самого колоть в вену.

– А чего толку?

– Мужчина должен это уметь. Это как курс спасения. Я покажу на себе. К тому же, так хочется поспать, пока всё тихо. Двое суток дежурства без сна.

Она достает ампулу снотворного, взбивает ее и вскрывает практически ногтем, набирает двухкубовый шприц. Удавку жгута она завязывает одной левой, и я вижу, что на ее красивых руках практически не видно вен. Их нужно найти по пульсу, наощупь. Мои же вены врачи всегда называли «подарок анестезиолога».

Она точно вводит себе в невидимый канал дозу зелья, и говорит, уже засыпая:

- Ты разбуди меня, если меня будут искать… Я посплю немного…

Она становится дремлющим ребенком, расстилается на моей кровати, засыпает, бесшумно дышит, а я остаюсь со своей бессонницей и с её красотой на руках. Укрываю её заботливо, и вдруг вспоминаю те животные волны, которые посещали меня все эти дни. Она же тут, беспомощная, доверившаяся мне, почти неодетая! Как можно пропустить такие минуты! Я с трепетом открываю одеяло, видя разверстые ноги, юбка уже не имеет никакого защитного эффекта. Я отодвигаю неплотно прилегающие трусы-сетку и вижу тончайшее, юное строение ее интимной плоти. Боже, она и правда как ребенок, такая нежная при всей своей внешней зрелой женственности; её девичья скромность защищена молчанием крепко сомкнутых губ. Я притрагиваюсь, и на меня из-под бесстыдного пальца уже смотрит чувствительный глазочек, мгновенно увлажнившийся. «Так ты спишь, или все чувствуешь?», - думаю я. И ввожу… во влажную расщелину сразу два пальца – медленно, но так глубоко, как только можно.

- Так больно… - шепчет она во сне, я снижаю темп, и плавно, но настойчиво продолжаю брать ее пальцами, рукой придерживаю за грудь, мгновенно покинувшую свои чашечки, вставшими сосками колотящуюся об мою руку.

Она тихо вздрагивает после нескольких минут такого массажа, наступает её точка кипения, она вспыхивает и отгорает в конвульсиях, сонная дышит часто и расслабленно расползается по огромной подушке. Я смотрю на ее увлажнившуюся задницу, укрываю одеялом и… иду спать на соседнюю койку…

* * *

Мои пальцы после нее долго пахнут то ли лотосом, то ли жасмином… Я не могу воспроизвести наверняка эту парфюмерную композицию… Ещё с час гоняю светлые мысли - что, наверное, стоило воспользоваться ее наготой, доступностью и нашим внезапным уединением, чтобы увлечься ею по-настоящему, с полным, так сказать, проникновением, но внезапно понимаю… что мне жаль её, её доверчивости и истории, от которой у меня защемило в паху, закровило в сердце. Хорошо, что она осталась при мне целомудренной.
Утром она, как ни в чем не бывало снова заходит на уколы. Я позволяю себе притронуться к её груди и обнять, склонившуюся ко мне для инъекции. Она не сопротивляется, и тут я понимаю, что хотя она и спала, но всё помнит.
Я прикасаюсь к ее губам, почему-то думая о том, что все медсестры имеют медкнижки и поэтому практически стерильны…

* * *

П.Л.Н. принимает в последний раз.

- Ну что ж, милочка, мускулатуру зажатую мы вам развалили. Да, развалили! Чудненько, милочка. Марш в палату, завтра на выписку!

Я выписываюсь из больницы.

Всё эти недели мы слушаем Земфиру, они с сестричками пьют спирт и учат меня правильно прокалывать вены, мы иногда сбегаем по ночам из корпуса подышать окрестным морем и вовсю зеленеющим прибольничным лугом, я смотрю с ней на звезды и показываю ей зимние созвездия, уже склоняющиеся к горизонту.

- Смотри, вон Ориону прострелили пояс в трех местах. Его и видно только в наших широтах, я это знаю, потому что на мой день рождения он всегда в зените.

- Когда твой день рождения? А, какая я дура! У меня же твоя карточка! Позволишь тебя поздравить?

- Да, подари мне книгу или диск. Это тема. Или коробку снотворного. Век буду помнить!

Обнимая ее упругую грудь и путешествуя по бёдрам я понимаю, что все эти курортно-больничные романы недолговечны.

* * *

Она звонит на мобильный в канун нового года. До этого мы много раз встречались, ругались, потому что я отвлекал её от вечных круглосуточных дежурств. В короткие перерывы я забирал её от ворот лазарета и возил ужинать в кафешки, где она всегда брала на десерт самую большую шоколадку – универсальную валюту медсестер.

- Давай поедим мороженного. Я хочу поздравить тебя с новым годом. Жду в «Айсберге» у моего медуниверситета.

- Давай. Почему ты не стала врачом, раз училась в универе?

- Я на сестринском факультете была. Хотела быть сестрой. Мне нравится наш шеф. Старая сволочь, работать заставляет, но мы его любим.

Мы съедаем восемь порций мороженого с всякими начинками, развешанного в затрапезные стальные менажницы, в конце концов кураж охватывает и нас, и всю предновогоднюю кафешку, мы льем в розетки коньяк, хрюкаем его залпом вперемежку с ледяным молоком, и уже все равно, ведь послезавтра какой-то там тысяча девятьсот двухтысячный год! Или какой?! Мороз и солнце, пьяное коньячное дыхание, согревающие батареи в вестибюле ее кафедры.

- Вы куда, молодежь, сегодня все закрыто! – кричит Дуня-вахтерша.

- Я училась здесь, дайте с парнем поцеловаться!

Она так целует меня, что я схожу с катушек, еду за её прункфолль-немецкой чайной красотой - никогда так не целовала!
Шубы мешают, но мы тискаемся под хихиканье Дуни, она намокает под своей мини-юбкой, упершись в мою твердость, смеется с хрипотцой. И вдруг…

- Ни к чему это… - говорит она тихо. – Я буду скучать, но ни к чему.

* * *

Жанна позвонила на мой день рождения. Ее голос был особенно звонок, она поздравляла со страстью, с которой может только говорить немецкая медсестричка:

- Я хочу тебя увидеть! Ты конечно, просто обязан быть баловнем судьбы, счастливым человеком! И почему ты забыл наше отделение? Вот мы с девчонками и ребятами сидим, покуриваем… Помнишь у Земфирки – «у меня есть шалфей, а у тебя есть ко мне любовь!» У тебя ещё есть ко мне любовь? Приезжай, попыхтим травкой!

Я вдруг вспоминаю свой принцип, высеченный на лбу золотыми буквами: «никакой группы риска – никаких шлюх и наркотиков».

И кладу трубку.

Через несколько дней я меняю свою старую мобилу на новоформатную, в другой сети и с совершенно другим номером. Говорят, Жанна меня долго искала. Но не нашла. Абонент все время был недоступен. Абонент в это время пел Зямино:

Её звали любовь…
Он хотел убежать,
Да не сумел.
И звонили звонки

Через все позвонки –
Так он хотел…

29 сентября 2008 г.

Доктор моего тела, ч.1

2009-10-03T20:34:50Z

О, бурная молодость! Исполосованные любовью руки, имена возлюбленных на запястьях. Я изможден прошедшей страстью, заборами, перелесками, зарослями бурьяна у быстрых рек и уединенными гостиницами. Всё-всё-всё. Тощее тело просит витаминов и солнца, жаждет негрустных звуков и беспамятства – знать, что ничего этого никогда не было. Была только иная реальность – как иная лояльность. Лояльность к верованию в иное. «Реальность – это то, что не исчезает, когда ты перестаешь в неё верить». Я хватаюсь за эту спасительную идею Фила Дика, чертого гениального фантаста, который уже напридумывал миллиард вселенных, населенных зубастыми металлическими уткороботами. Что ему до бытности маленьких людей! Он движением пальцев создает мегапространства и сюрреальность - и мгновенно уничтожает их росчерком пера.

Мне пока не удалось уничтожить мое любовное воспоминание – и оно не исчезает. Я измотан и обескровлен. Мой позвоночник – столб жизни – окончательно отказывается держать ватные ноги, я заявляюсь на работе больным и говорю себе сакраментальное: если ты не решишься дать себе законный отдых, появится болезнь, и возьмет все положенное твоему телу без уведомления. Несколько дней домашнего лазарета приводят ко всё повышающимся дозам обезболивающих, и в одну из ночей, лишенных сна, я решаюсь. Решаюсь сдаться.
Заканчивается последняя пачка строгорецептурного трамадола, дававшего облегчение и забвение. До врача ползти – не доползти, и выходом кажется только выход в окно. Боль проникает из сплетения нервов в пояснице во все углы туловища, задерживается в легких. Они слабо колышутся, давая отсилы пол-вдоха. Дальше вдох утыкается в гвоздистую доску диафрагмы и легкие в трепете отскакивают на исходную, так и не давая клеткам насладится притоком свежести… Отчаяние достигает своего предела, и я с трудом поднимаюсь со своего бессонного ложа. Ухватываюсь руками за поручни-подоконники, встаю, расставив ноги, чтобы мочь держаться, как человек-паук – присосками конечностей за пол и за стены, и делаю шаг… навстречу освобождению.
Полет с восемнадцатого на первый. Этаж мелькает за этажом, скользят кадры личной жизни засыпающих соседей. Вот красавица – силиконовая блондинка, водружающая по утрам несессер из страусиных перьев на сиденье своего желтого родстера, следом опускающая и свои тюнингованные бедра, икры, и наконец, стопы, опять же втиснутые в немыслимые ботфорты из какого-то то ли кенгуру, то ли тасманского волка. Она отходит ко сну, шелк шикарного бюстье не совсем скрывает шоколадных сосков, приветственно смотрящих в мою сторону в последний раз. Вот по-школьному хрупкая мать троих детей, милых близняшек, которые рвали ее тело, появляясь на этот жестокий свет один за одним в течение двенадцати часов. Она и сейчас стонет от бремени – ведь кто знал, что несколько минут, да что там – мгновений(!) удовольствия с мужем-нетопырем обернутся годами полудремных ночей, работой в три смены без выходных и отпуска – работой по выращиванию чад в человеков. Да, она стремится вырастить человеков… а не исчадий.
Вот – травяной король, вечерами запивающий пару-тройку косячков баклашкой темного Гиннеса, и даже носящий по этому поводу в голенище сапога тонкий как бритва нож – срезать вставшую шапкой пену. А вот и остепенившийся «санитар» дремучего леса молодого бизнеса 90х – рэкет сейчас не в моде. Сейчас в моде «договорная работа».
Все они по своим окнам, наблюдают или чувствуют полет моей тени.
Всё, первый. Глаза из-за высокой скорости не в состоянии различить надземельного пейзажа – каких-то там трав, высоких и низких, кустов со странными ягодами, и ползущих по растительности беспозвоночных тварей. Страшный удар о грунт, об аккуратно причесанный патлатым садовником дерн. Руки в ужасе встречаются с землей, их силы хватает, чтобы сдерживать чудовищный импульс в течение сотой доли секунды, затем срабатывает защита мускулов – они рвутся, передавая эстафету сухожилиям, те, натянувшись тетивой, деформируются в течение следующего мгновения и, беспомощные, отдаются на волю случая. Кости, эти белые прочные длинные рычаги, моя крепость и стать, ломаются последними, дробятся фаланги пальцев, в мелкую крошку сыплются предплечья, и суставы покидают свои законные ложа. Кузнечик-стрекун может завидовать моей новой анатомии – новейшая модификация гуманоида с локтями вперед. Голова замирает последней. Она видит все эти метаморфозы, затем трещина во лбу впускает в себя жидкую гадость чернозема и тогда мозг, работающий все еще на пост-шоковом гормональном пайке, замирает, отравленный темной кровью земли.
Замолкает сердце, давая последние сигналы SOS, отколачивая их неритмичный бит, сдуваются легкие, кровь становится густой, темной, останавливается в медленно опадающих сосудах. Жизнь, кажется, окончена.
С момента паучьего шага с пятидесятиметровой высоты прошло семь минут. Как оказывается быстро можно помереть! Пять секунд падения и еще четыреста пятнадцать на прощание с этим светом. Попробуйте сосчитать до четырехсот двадцати. На счете «четыреста двадцать» – вас нет. Остается отпустить душу в межпланетное путешествие, но это, право, уже не ваше дело, ибо вы уже не владеете своей душой, она ускользает через тонкий носовой ход, из струйки становится облаком, облетает еще раз падшее тело и видя, что ушивать что-либо бесполезно, намыливает свои лыжи подальше от вашей трупятины.
С высоты нескольких метров душа смотрит на тело Старого Хозяина, видит как люди в немарких спецовках и еще несколько человек в белых халатах вытаскивают его из лунки в форме некогда интересного человека, куда оно вошло с хорошей скоростью на глубину полуметра, окатывают водой, смывая слои кишашего насекомыми грунта, открывая личность погибшего миру. Душа витает рядом, и вдруг видит, что труп открывает один глаз, затем следующий, потом неуклюже шевелит изломанной в фарш рукой…

* * *

Я открываю глаза. Жуткий сон - затекшая до потери чувствительности рука, лицо, уткнувшееся в удушливую подушку и холодная испарина катарсиса, оставленного пережитой собственной смертью. Я понимаю, что в моем доме нет восемнадцати этажей… Но все же… все же… даже с настоящего этажа падать было бы невыносимо больно. Мои сонные персонажи, действительно обитающие на всех уровнях продвинутой многоэтажки, уже продирают тронутые солнцем глаза и поправляют свои силиконовые, керамические, и настоящие – груди, зубы, органы.

Я вызываю машину и командую:

- В сто сорок первую горбольницу. К Либерзону, черт побери…

Я, категорически избегающий платной и бесплатной медицины, предпочитающий всеобщим очередям и приемам по записи самолечение в разных формах, действительно сдаюсь, как в моем жутком сне – мне предстоит шагнуть с подоконника – попасть или на хирургический стол, или прописаться на пожизненные капельницы, снимающие болевой синдром. В общем, выигрыш от ставки на черное или красное мало чем различается.
Либерзон принимает в конце коридора, уставленного каталками с неизлечимыми хрониками – они стонут безнадежно, взывая к богу радости, приходящего к ним с редкими ночными уколами морфина. Некоторые из них не выживают, лишенные связей между нервными стволами и жизненно важными органами. Органы отказываются работать, хаотически сокращаясь и отмирая в гангрене забвения. Боль агонистов страшна.
Я миную этот коридор смерти, оказываясь в зеленом оазисе среди элементов «евроремонта» приемной. Либерзон, седеющий эскулап с вечнозеленой улыбкой старого профессорэ, повидавшего за свои шестьдесят столько, сколько хватит и на сто двадцать, а потому ничему не удивляющийся, сколько умиляющийся, встречает меня объятьями, склоняется над черными костями рентгенов, цокает сухим еврейским языком:

- Да, милочка моя, на стол, на стол! – тычет в пленку карандашом, указывая на какие-то остистые отростки. Смеется заливисто, предвкушая расчехленные скальпели, скрещенные, блестящие… зажим, тампон, еще зажим… «В морг! Я сказал в морг!», - мерещится мне жуткий крик шеф-врача после неудачного наркоза.

- Но Марк Осипович, позвольте, нельзя ли использовать какие-то доступные современные… консервативные методы лечения? – я лепечу и вспоминаю подходящие репортажи из передачи «Здоровье», где чуть ли не каждый смертельно больной через полчаса после эфира скачет без протезов на своих четырех.

Либерзон отпускает еще пару некрологических шуточек, вроде того, что жить я буду, но хреново, и кладет меня на три недели в интенсив, обещая, что ежедневно мне предстоит испытывать такую процедуру, что всю оставшуюся жизнь я буду молить бога о том, чтобы он никогда больше не позволил мне пропустить ни одного оздоравливающего мероприятия.

- Идите, милочка, в восемнадцатый люкс, подальше от острых пациентов, они вам не дадут спать.

Я волокусь мимо сестринского поста, останавливаюсь для регистрации и вдруг.. на меня из-за стола с сотней бумажных дел смотрят огромные чайные глаза классической медсестры из добротного немецкого фильма про любовь. Я сглатываю слюну и сухо молвлю:

- Добрый… утро! Кхе… Зарегистрируйте меня на ближайший рейс.. То есть в восемнадцатый вагон.. Э-э-э… я, в общем, от шефа, в восемнадцатую палату…

Глазам, кажется, пофигу, и профессинализма не отнять – мгновенное заполнение прописей личного дела ровным почерком, «пойдемте, я вас провожу» хрипловатым низким голосом; отодвигается скрипучий казенный стул, и… о, ноги! Ноги! Из-за стола появляются две чудные стройнейшие ляжки в юбке чуть ниже… нет, не колен… В юбке чуть ниже лобка.
Я еще больше слабею от увиденного и стараясь смотреть только по сторонам, а не на шествующую впереди сестру и ее вызывающе обозначенную промежность, заселяю свой роскошный полулюкс с видом на трансформаторную будку и стоянку спецконтейнеров (я думаю вечерами, что там прячут отсеченные от бедолаг бесхозные органы).
Медсестру зовут Жанна, она почти без улыбки шутит, что если она мне вдруг понадобится, то стоит нажать на красную кнопку два раза, а иначе придет девочка с другого поста с кислородной подушкой, а так – она сама зайдет вечером.
Вечером приходит мой долгожданный «профессор лоботомических наук» – П.Л.Н., как я его мысленно прозвал, и прописывает дюжину лекарств от всех болезней.

- Завтра, дорогой мой, мы начнем наши милые блокирующие процедуры. Вы слишком зажаты, надо разблокировать зажимчики! Ха-ха-ха! Сакральные блокадки уже пробовали? Попробуете, попробуете, милочка! И вам надо выспаться. Сколько не спали? Трое суток? Отличненько! Это хорошее снотворное, девочки придут, проколют.

Жанна приходит поздно, вкалывает почти нечувствительно тонкую иглу в вену и я мгновенно плыву от хорошей дозы барбитурата, уже в тумане оголяю ягодицы и чувствую, как она слишком долго и слишком приятно задерживается над одним из полушариев, чтобы сделать вкол. Такие приятные уколы у этой мастерицы, то есть медсестирцы… думаю я и засыпаю с голым задом наружу.

* * *

Утром после обязательного для всех ведерного киселя и комковатой манной каши выстраивается очередь каталок к блокадному отделению. Очередь называется «блокадники».
Из дверей поминутно выкатывается новый мертвенно бледный пациент, иногда доносятся душераздирающие вопли. Я с бравадой хохочу – мол, нам не то ещё отдирали! Вот однажды мне сломали в драке нос, так пол-морды два месяца были синие. Что там какие-то уколы. Орут только малохольные тетки!
Смело въезжаю на своей персональной телеге, и вижу, что Жанночка заряжает какой-то очень уж нереальный шприц субстанциями из разных банок по самое горлышко. Таким, кажется, осеменяют коров и точно такой же болтался у Моргунова в заду в «Кавказской пленнице».

- Мой дорогой, - говорит усатый П.Л.Н., - мне больше понравится, если я увижу вас голым.

Я послушно скидываю все исподнее, и в позе зародыша предстаю перед профессором и Жанной, ещё какими-то пытливыми ассистентами. Жанну не волнует ни моя голая жо…, ни что-то другое, она только мажет йодом спину до почернения, и далее отходит, как в бомбоубежище при команде «ключ на старт».

- Вдохните, милочка, и расслабьтесь. Держитесь за поручни.

Далее следует легкий вкол в межпозвоночное пространство. Потом жуткий хруст мышц, хрящей и еще чего-то под чудовищной иглой, игла входит долго, мучительно, кажется достает до живота, а потом… Вас когда нибудь били с размаху позвоночником о батарею? Меня тоже нет. То, что проделал со мной в следующую секунду последователь д-ра Менгеле, было по-моему в триста раз хуже батареи и я, уже не разбирая лексикона, орал на всю операционную..

- А!!! Отпустите, сцуки, боже, о боже!…

И далее, минуту спустя, когда седой изверг выпустил в меня всю свою алхимическую цистерну, в мертвой тишине расползающегося по телу ледокаинового холодка, я был отвезен в палату и сброшен студентами-санитарами на свою люксовую койку…

* * *

Жанна зашла к обеду.
Какие-то пилюли, ее немедицинская юбка и те же чайные глаза-блюдца. Я теперь разглядел, что у нее небольшая плотная грудь и очень чистое, гладкое лицо.

- Что вы читаете?

Я пребывал в романтической истоме и читал «Рыбью кровь» Саган. Книгу подарила мне оставленная возлюбленная и видимо потому она «шла» тяжело, я прерывался между страницами, смотрел в окно и отмечал для себя, насколько за этот час стаяла куча черного снега под березами. Я назвал ее «куча-подберезовик».
Жанна зашла как раз на одном из нудных мест, содержание которых запомнить невозможно, потому что они наполнены мысленными диалогами героя с самим собой, вроде того: «А если вот это? Нет, не стоит. А если вот так? А вот это стоит попробовать!». Я в отчаянии отбросил книгу и стал ждать Жанниных указаний. Она подошла ко мне слишком близко, и поскольку я лежал, я заметил под ее черной юбкой полоску светлых прозрачных трусов. Сквозь сетку мелькнула и покрылась тенью нежная поросль её… её… Никогда не могу подобрать приличного слова, чтобы точно, честно называть эту штуку. Не киска, не дырочка, не щелка и не какие-то губки. Я называю ее просто пи…дой. Так как-то точнее, честнее. О, Жанна, колите быстрее и проваливайте! Так и до греха недалеко!
Она снова безукоризненно прокалывает вены, ставит новую капельницу с хорошим ведром жидкости наверху, и говорит хрипловато, но так, что голос резонирует где-то в самых низинах живота моего:

- А о чем книга?

- Это… ну, понимаете, вечная романтическая история. Кто-то кого-то любит, кто-то кого-то нет, и в результате кто-то счастлив, а кто-то банально гибнет. Просто, буднично так гибнет. Это Саган, дитя-цветок. Известная французская феминистка и курильщица. Gitanes ее доканал, по-моему рак легких.

- Я тоже курю, но редко и мало. Как в анекдоте: «Девушка, вы курите? Изредка, пару сигареток, только когда пью. А пьете часто? Да нет, так, перед сексом, чтобы расслабиться. Ну и сколько выкуриваете? Я же говорю, немного – не больше пачки в день!».

Мое тело снова переживает всплеск внизу живота. Она смела для второго разговора.

- Не дадите ли почитать? Я свои уже все до дыр… в общем ничего достойного не попадается.

Я с удовольствием передаю ей политый слезами шедевр и провожаю взглядом красивые бедра, на левом заметен тонкий шрам, как если бы это был вкол от ножа. Бр-р-р какие мысли. Она ж почти барби – какие ножи-пистолеты.

Дневной сон. Мне так этого не хватало! После больничного пайка клонит в дремоту, капельница сама подает струйку прозрачных дробинок в вену, мне снится, что капли в бутыли подходят к концу и вместо облегчающей жидкости в вену уже входит воздух. Он накапливается и вызывает закупорку малого сосуда, воздушный тромб движется вверх по тонкой трубе, входит в главную вену, и стремясь избавить кровь от углекислоты, достигает сердца – большой насосной фабрики по перекачке обогащенного оксигеном плазмоида. Насос мгновенно завоздушивается, чихает, пытаясь стравить излишки газа, но газ все пребывает, всасывается, заменяя собой всю наличную плазму, насос коллапсирует, схлопывается. Смерть. Снова смерть…

* * *

Через несколько дней Жанна возвращает мне книжку Франсуазы, мы обсуждаем перипетии главных героев, и как бы им следовало поступить, и в конце, припомнив темно-страстную поэзию старика Бодлера, переходим к «новинкам литературы». Я читаю «Красное и Черное» Стендаля, она интересуется «ну и кто кого?», я ей объясняю, что при всей красивости этого чтива книжка о том, что мужчина и женщина очень хотят друг с другом переспать, но им чудовищно мешает это сделать передовая мораль девятнадцатого века. Опасение огласки, потери статуса, публичного позора, порочного зачатия и прочей чепухи.

- В наше время у женщины гораздо больше возможностей. В том числе контрацептивных. А уж мораль точно упростилась, – говорит она со своей томной хрипотцой.

- Видите ли, они оба так страдают при встречах, что я удивялюсь, как этот парень ей ещё насильно не овладел. Что вы думаете о насилии, раз уж нынешняя мораль так упростилась?

Она на минуту уходит в себя, а потом с таким же обычным прононсом, в полном самообладании говорит:

- Что я думаю об изнасиловании? Да в принципе, это можно пережить. Я же пережила.

У меня… отваливается челюсть, и я говорю ей:

- Вы так откровенно со мной говорите, хотя я… совершенно посторонний вам человек.

- А чего мне опасаться? Это было, да, и даже если вы кому-то и расскажете, для меня ничего не изменится.

- Шрам на ноге оттуда? – интересуюсь я сдавленным голосом, все ещё в шоке.

- Да, это был канцелярский нож. Не очень глубоко.

- Извини, что я спросил.

- Да ладно, - она засмеялась впервые. - Я сама рассказала. Зайду вечером для уколов. Отдыхай.

Я вдруг понимаю, что ее супер-мини – какая-то компенсация, часть «виктимного поведения» - поведения жертвы, которое провоцирует на насилие, показывая легкую доступность. И видимо однажды эта провокация удалась.

перейти к "Доктор моего тела", ч. 2

Больше нет высокой травы

2009-10-03T20:14:34Z

Я замечаю её, когда фокус глазного хрусталика переносится дальше каминного пламени. На той стороне большого огня искаженная горячим воздухом картина – странные оранжевые лица в уютном мезонине, стены которого дрожат и поминутно заливаются всполохами на голографических обоях. Обои меняют цвет с белесого на пурпурный, их цвет зависит от настроения источника. Огонь – источник. Человек в белых перчатках отстраненно кормит его жерло свежими светлыми поленьями сучковатого дерева. Они схватываются в жарких объятиях с уже почерневшими другими, отдавшими свои соки, превратившимися в карбоновые струпья.

Невозможно оторвать взгляда от пылающего огня, бегущей воды и работающего человека. Китайская присказка, метафорично объясняющая суть того, что теперь называют гипнозом. Огонь гипнотизирует, как маятник Эриксона, повторяя ритм, монотонный треск, будучи одинаковым и… оставаясь неповторимым.

Мы, каждый в своей компании, пьем сира прошлого года, и в обстановке общего праздника начинаем улыбаться друг другу сквозь стеклянный куб камина. Когда местный маэстро начинает наигрывать что-то лирическое на белом рояле, мы не сговариваясь бросаемся друг к другу.

- Давайте потанцуем! – говорю я, беря ее за руку.

- Очаровательно! Я только что подумала о том, что нет совершенно никакого приличного повода, чтоб пригласить на танец понравившегося мужчину. Спасибо этому коротышке за роялем. Вы не находите, что он сильно смахивает на Элтона Джона?

- Да… Вылитый! Надеюсь, не такой же голубой! Кстати, песня, которая звучит – это «Blue eyes». Что-то вроде: голубые глаза… у девчонки голубые очи, голубые как вода морская, в день, как небо голубой… Вы… Ты не находишь, что в песню добавили слишком много синего?

Мы хохочем странной лингвистической находке, игре слове, неожиданно возникшему «ты», которое обоим приятно.

- Меня зовут Лола. Это уменьшительно-ласкательное от Лолита, друзьям я позволяю звать меня просто Ло, - говорит она, танцуя все свободней, иногда кружась вокруг моей поднятой руки.

- А я… у меня достаточно редкое имя, и почти всегда приходится объясняться, откуда оно взялось. Я - Йоханссон.

- Да, редкое. Ты не будешь против, если я буду звать тебя просто Йохан? Ну, а если мы подружимся, то мне бы понравилось называть тебя Йойо!

Мы снова сотрясаем друг друга хохотом, переходим к новому танцу. Музыка становится все медленнее, и вот, кажется, звучит уже что-то совсем протяжное, мистическое, под которое ноги не тянет собирать ритм. Все же и медленная музыка создана для совершенно разных неспешных занятий. Когда заиграла маккартниевская «The long and winding road», в горле как обычно, при ее первых звуках, застыл комок, и я остановил танец, повернув Лолу к себе спиной, обнял за талию. Нашему взгляду оказались открыты еще несколько пар, тоже останавливающих танец под пронзительную мелодию. Через камин стала видна ее компания, уже уставшая от икры и вина, и теперь пустившаяся в интеллектуальные разглагольствования. Некоторые упражняют свой английский, другие говорят о делах медиабизнеса, остальные вспоминают оставленных за стенами ресторана подруг.

- Посмотри, - говорит Лола, - Владик всё глазеет на нас. Наверное ревнует.

- Вас что-то связывает? - спрашиваю я, думая, что может быть позволил себе лишнее с «чужой» девушкой.

- О! Их нравы таковы, что они позволяют себе на работе множество романов, да еще и норовят покровительствовать остальным, свободным девушкам. Большой гарем маленького петушка. У нас с ним ничего нет и быть не может. На службе я непреклонна! – Она снова смеется.

Слава богу, обошлось без ненужной конкуренции. Мудрая девушка, думаю я, всё по своим углам.

- Ты знаешь, почему я тебя заметила? Ты совершенно необычный среди всех остальных. И такой редкий замшевый пиджак. Все остальные в каких-то протокольных костюмах в полосочку…

Вино закончилось, камин пышет последней сотней свечей, официантки в форме сицилианских сорелло уже переминаются с ноги на ногу.

- Кажется пора ехать. Спасибо тебе за танец, - говорю я. Легкая манипуляция – если хочешь узнать, как относится к тебе девушка, сделай вид, что уходишь. - Я уже вызвал такси.

- А хочешь… я тебя подвезу? Я как раз тоже собиралась уходить.

- Да, я с удовольствием. Ты не слишком много выпила? – я улыбаюсь ей, глядя в глаза, вдруг ставшие из куражистых робкими. - Только надо отзвонить диспетчеру, отказаться от машины.

* * *

Пять минут спустя она усаживает меня в свою вишневую «Хонду» и очень лихо для девушки рвет сцепление, пускает машину по льду в занос. Я опасливо пристегиваюсь.

- Послушай, ты отлично водишь. Мне кажется, что-то от школы профессионального рейсерства присутствует. Но я люблю жизнь! Сможешь ехать хотя бы на третьей передаче?

Мы снова хохочем как шальные, она переключается на повышающую и колеса ее тачки перестают шлифовать стылый снег. Такие ночи, проходящие на перехлесте зимы и весны - еще не «прима вера», но уже и не февральские отмороженные ранние утренники. Ночь сходит к своей естественной смерти, сопротивляется рассвету, плещется тенями вдали от зарева красного заспанного солнца.

Несколько перекрестков она проскакивает на оранжевый. Я снова вжимаюсь в эргономичные кресла, смотрю на нее вполоборота. Она едет сосредоточенно, щелкает вверх-вниз передачами – первая, вторая, третья. Я часто буду видеть потом такое ее лицо – сосредоточенное, точеное, лицо случайной блондинки. Настоящие каштановые волосы просвечивают сквозь мелированные пряди. Я начинаю подозревать, глядя на ее серьезный вид и надетые для рулежки тонкие очки, что блондинистость и смешливость – только поза глубоко думающей женщины.

Лола тормозит на указанном мной перекрестке.

- Вот и твой дом. Рада была познакомиться.

Я протягиваю ей руку на прощанье, она… берет мою ладонь и притягивает к себе. Я угадываю траекторию, по которой мне предстоит сейчас упасть и выбираю наилучшее – скользнуть по ее волосам губами, обнять второй свободной рукой и прикоснуться к приоткрытому рту. Открытые губы женщины – это знак почти полного повиновения.

Вдруг начинает кружится голова - или от выпитого вина, или от поцелуя мягких губ этой противоестественной блондинки. Она неловко снимает с глаз свой тонкий Диор, стараясь не прервать ни поцелуя, ни поглаживаний, ни объятий, становящихся уже безапелляционными. Падает, откинувшись на стекло, освобождая живот, прикрытый тонкой тканью туники, ноги вздрагивают, раздвигаются в стороны. Джинсы тона индиго подчеркивают худобу и молодость. Молодость? Я ненамного старше ее.

Она подается еще назад, призывает пульсом живота, отметает мои последние сомнения. Джинсы уже не плотно прилегают к бедрам, оставляя место для движения пальцев внутрь. Я слежу, как светлая полоска тончайших волосков спускается в направлении от пупка к секретному логову, и аккуратно, робко ловлю спрятавшегося там зверька рукой.

Это всегда что-то особенное и, пожалуй, самое важное в начале отношений – мужчина на ощупь познает свою новую женщину. Вначале, конечно, он чувствует ее запах, потом постепенно, путешествуя все смелее, прикасается к волосам, коже, держит ее податливое или упрямое тело. «Изгибчивость»… тела, движения дают ему знать больше, чем множество слов или формальных «ах, нет, не приставайте ко мне!». Тело женщины говорит с мужчиной на своем тайном не-дипломатическом языке. Язык, как истинный дипломат, лжет, тело, как источник искренности – неистово и честно.

Совершенно не к месту моя голова начинает перемалывать посылы дремавшего подсознания – я думаю, что абсолютно не знаю, кто она, что со времени знакомства прошла максимум пара часов, и почему-то вертится мысль Берна о голосе теперь уже мужского тела.

Старик-основатель говорил об «осмотрительном члене», как об индикаторе совести мужчины. Член не обманет мужчину, как бы обозначая хозяину степенью своей вздыбленности правильность его намерений.

Я с улыбкой перевожу внутренний взгляд в область «откуда ноги растут» и чувствую, что в штанах уже давно яблоку негде упасть. «Член, ты весьма неосмотрителен, черт тебя дери!», - иронизирую я, все еще надеясь, что «он» одумается, примет во внимание, взвесит обстоятельства… «Он» же, как и положено джентльмену, упорно стоит на своем. «Так значит, «да»?», - спрашиваю я «у него» снова, как бы задавая вопрос снаружи внутрь. «Это слишком необычно – вот так, здесь, в этот час, но похоже – «Да»?».

И бормоча веселую берновскую песенку-лимерик, уже каким-то совершенно задним, далеко отлетевшим умом догоняю, что она совершенно не про меня! Какой там осмотрительный член! Какие условности на тему места и времени! Какие предрассудки! Эгегей! И уже без промедления и обиняков, беспардонно запускаю жаждущую руку между разверзнутых длинных ножек Лолы – в узкий лаз между плотью и джинсовым денимом…

* * *

- Ты только не подумай, что я какая-то легомысленная… Что всегда веду себя так на первом свидании… Просто ты мне очень понравился.

- Я и не думаю. Я… в общем, тоже никогда не делал подобных неприличных предложений малознакомой даме! Хотя, это очень естественно… я так почувствовал. Оставишь мне свой телефон?

- Не оставлю. Если судьба – ты меня найдешь. – она улыбается, хитро, ласково. А я понимаю, что во чтобы то ни стало разыщу ее.

* * *

Следующим утром, делая самый что ни на есть беспристрастный и независимый вид, я выпытываю у старых знакомых малые факты о вчерашней вечеринке, постепенно сужая круг возле персоны Ло. О ней никто не говорит ни слова кривды – мужчины и женщины почтительны и, кажется стараются не сболтнуть ничего лишнего. Или это всеобщая игра в корректность, или её персона какая-то особенная? В конце концов встреченный мной по наводке человек, который знает «все про всех», сливает мне телефонную базу данных, где я с удовольствием нахожу ее карточку: «Лолита Беляева… компания… должность… телефон… день рождения…».

Тоны клавиш срываются разнородным писком в атмосферу, как будто голосом ищут пропавшего человека. Удивительная находка цивилизации. Если настроить человеческое ухо на узнавание тона этих одиннадцати бипов, получится, что у каждого свои позывные. Их почти сотня миллиардов комбинаций. Как не ошибиться в узнавании своего?

Она не ошибается, узнает свои тоны, которые я посылаю ей, и на разных краях сотовой волны, в которой зашифрованы одновременно миллионы посланий и разговоров, наши голоса встречаются.

* * *

Мы катаемся на роликах, одни в закрывающемся ролледроме, я снова разглядываю ее профиль и светлые волосы, забранные в пучок, и потом слышу, как она говорит:

- Хочешь, я приглашу тебя в гости?

- Да, с удовольствием.

- Поехали прямо сейчас.

У нее уютная гостиная и еще пара комнат со всякой всячиной, в гостиной много свечей и ее портрет: Ло верхом на алом быке.

- Что это за сюрреализм? Кто рисовал его?

- Друзья подарили. Говорят, что я наездница! - Она смеется, коротко, заразительно. Меня тоже пробивает на смех после ее иронических и двусмысленных замечаний. Такая приятная, глубоко скрытая скабрезность, немного грубая, как если бы шутил мужчина. Но шутит она – мужская шутка женским голосом.

- В общем, как я понимаю, после объездки диких мустангов ты, похоже, принялась за бычков? Покажешь, чему научилась? – я смеюсь и отталкиваю ее на огромную софу.

Микроскопическая шотландская юбка, слабо прикрывающая даже верх упругих ягодиц (это ж надо было додуматься – пойти в такой на ролледром!) уже совершенно бесполезна, я зверею, видя только тонкую преграду стрингов. Она выгибается, разрешает, впускает… Одежда летит клочьями по всей гостиной, чудом не накрывая свечи и бокалы с шампанским, мы в судороге страсти сплетаемся, и она шёпотом, в последний миг, когда ещё может говорить, просит:

- Йойо, только не в меня…

* * *

Лето идет на спад. Месяц август назван в честь какого-то византийца, название красивое, но не ясное. Ясности в нем нет. Вот если взять хотя бы хохлятское «серпень» - месяц покосов, срезания переросших колосьев.

Мы идем с Лолой по только что скошенной траве, невдалеке курлычет маленький тракторишка, срезая своим чудовишным серпом полумесяц за полумесяцем высокой травы. Тут – трава по пояс, а там – уже ничего, жесткие отростки короткостриженного по уставу новобранца.

- Эти колючки - отличный массажер. Давай побегаем босиком – тепла скоро не будет!

- Давай, мне особенно и снимать нечего, - она снова хохочет по-своему, скидывает сабо и бежит навстречу трактору, который пошел косить в другую сторону.

Солнце заливает поляну совершенно летним безудержьем, каким-то не местным жаром припекает макушку, давит сотней градусов по фаренгейту. «Ну и хау ду ю ду? Ты как, вообще, Олл Райт?», - спрашивает у меня солнце.

«Йес, ай эм со хэппи!», - мысленно кричу я в небо. Бегу за Ло, навстречу трактору, настигаю ее, мы поравниваемся с этим маленьким чудовищем, я хватаю ее за что пришлось – ремень ее джинсов, обнимаю и жарко дышу ей в ухо.

- Стой, пришло время сдаваться. Иначе тебя скосит трактор!

- Как страшно! Скорее, я его затопчу!

Рядом с нами что-то шлепается. Хлюп. Жидкий комок вдруг начинает двигаться, из судорожного движения слизи появляется одна и две лапы, которые хватаются за воздух, пытая поднять все остальное, сжиженное. Барон Мюнхгаузен пытается выбраться из болота, взяв себя за волосы. Зоркие глаза идентифицируют… лягушку. Мы наклоняемся над ней, и видим, что амфибия отброшена и располосована надвое бритвой трактора. Как микроскопический Гуимплен она открывает и с трудом закрывает свой ставший огромным рот, прося не смеяться над ней, над существом, которое предназначено для потехи.

Ей остаются секунды агонии, а нам секунды скорби и ужасного осознавания, что смерть происходит у нас на глазах, прямо посреди жизни. Сердце твари замирает, мы хороним ее под пучком соломы.

- Ты знаешь, это что-то непостижимое. Я увидел смерть этого незначительного существа и мне вдруг так захотелось жить. – Я сильно, до побледнения сжимаю Лолу в объятиях.

- Да… я так тебя понимаю.. Она уже закатила глаза, ее дрожь чувствуется, и я ощущаю, что она уже не стоит, а висит на моих руках, еле справляясь со своим трепетом.

Я медленно опускаю ее на землю, колючую как еж, расстилаю под ней пиджак, расстегиваю стразовый ремень ее джинс-дудочек и с усилием стягиваю влитые штанины. Страсть кипит от ощущения застигнутости смертью и риском быть с высоты повозки увиденными трактористом. Запах травы и разморенной женщины, открытой безумству. «Полевой акт», - каламбурю я сам себе, и медленно… вспахиваю… ее плоть.

* * *

- Как ты себя чувствуешь после вчерашнего? - интересуюсь я в трубку.

- Ты знаешь, жаль, что больше нет высокой травы. Все мои ноги… в верхней части… да и спина тоже - в соломенных царапинах! Как теперь на люди показываться? – она хохочет безудержно. – Спасибо тебе, Йо, это было просто супер… Я даже хожу сегодня с трудом.

- Благодарю за комплимент, дорогая... То ли еще будет!

* * *

Мы встречаемся через пару лет на террасе уличного кафе, как старые приятели треплемся о последних особо важных новостях.

- Ты знаешь, я давно ушла из той компании. Мне стало просто неинтересно с ребятами, с Владиком. Переросла. И у меня еще кое-что личное. Я… беременна.

Я смотрю на нее огромными зрачками, кажется, со стороны я должен быть похож на глуповатого дрозда, который не понимает, что происходит, и потому бешено вращает зенками.

- Ты беременна? О… - слова не идут из горла. – Я тебя поздравляю… Конечно, поздравляю! Здорово… - мне почему-то становится безумно грустно, в фокусе только голубое-голубое летнее небо. Я грущу о том, что в эту минуту закрывается еще одна моя большая история…

- Йойо, ты что? Ведь мы же друзья… - Ло нежно смотрит мне в глаза, держа за руку.

- Да, конечно… друзья! – я откашливаю крошку пирожного или… Мне просто нужно сейчас откашляться. – Расскажи… расскажи мне о нем.

- Послушай, мы так невероятно встретились! Я гуляла по сети в поисках знакомств, и вдруг увидела человека, у меня даже сердце йокнуло… Помнишь, когда мы с тобой впервые встретились ты был в таком классном замшевом пиджаке. Вот. Я увидела мужчину точно в таком же. Я сразу вспомнила тебя. Это был как знак, что что-то снова должно произойти. Кажется, люди называю это предчувствием любви? – она снова хохочет своим коронным смехом. – Да, его зовут Лео, и я встретила его случайно, он был очень похож на того человека из компьютера. И чем-то на тебя…

Я думаю – Лео и Лола. Какое замечательное слияние имен. Им будет приятно петь имена друг друга, придумывая вариации на тему совпадающих «Л» и «О». Чем больше совпадений, тем счастливей люди. Ведь нет ничего приятней для самого себя, чем звуки собственного имени. А когда эти звуки перекатываются еще и в имени другого…

Она снова хитро улыбается, и говорит:

- Конечно, мне не просто было на это решиться! Я до сих пор не уверена, что смогу прожить жизнь с одним мужчиной! Но с этим… мне почему-то захотелось попробовать!

- Дорогая, я правда очень рад за тебя! Хотя мне стало почему-то так грустно.. Но это только мое, не бери в голову. У тебя будет прекрасный малыш! Верю в это!

Мы допиваем наш латте, она встает и тут я вижу маленькое пузико под свободной шёлковой рубашкой. Маленькое существо, которое живет в хрупком теле, всё ещё затянутом в узкие джинсы.

Она целует меня и уходит, не оборачиваясь, оставляя наедине с увядающим прошлым. Да, конечно, просто друзья. И здесь, сегодня, сейчас больше нет высокой травы. Наверное, потому, что город. Наверное, потому, что время, в котором она была, незаметно исчезло.

24 сентября 2008

Ложь_Женщина_Бриллианты

2009-10-02T23:04:15Z

Я – седеющий мужчина средних лет, она – запоздалая студентка, светловолосая, смешливая, деловая. Мы знакомы давно, до странности давно, так что забываем, сколько именно дней или лет назад встретились. Естественно, как и всякая пара, мы часто расставались намеренно и по недоразумению, и снова сходились. Расстались и сегодня, после бурной встречи с поцелуями украдкой в заляпанном краской подъезде с щелистой дверью. Свет проникал через междосочные пустоты, компенсируя отсутствие лампочки в патроне. Через несколько минут, оторвав её от себя, оторвавшись от её губ, я с умилением провожаю её глазами, оставаясь неподвижным в косяке парадной двери.

Она уходит своей всегдашней походкой – не то дорогущей шлюхи, не то шикарной модели – ноги в красных Casadei встают ровно, каждым шагом увлекают вверх бедро, оно изгибается модерновой аркой, из девичьего становясь адски-женским, приоткрытым, налитым. Хрупкая талия и прекрасно вылепленные бедра. Я говорю – прекрасно «откормленные» бедра. Она говорит – да, я люблю покушать, и мягкое – это моё! В косом свете спальни были видны намеки на ячейки целлюлита – это делало её еще более томной, естественной, живой.

Ей идет носить целлюлит. Когда она снимает высокие каблуки, ее ягодицы тяжелеют, как два гигантских персика склоняются к земле. Она приседает, чтобы поцеловать меня. Её поцелуй искрит, скрывает от меня панораму происходящего – я жмурюсь, но через силу открываю глаза, посмотреть, чем же заняты ее губы.

- Какая вкусная конфета! И какая большая… Какой же ты красивый…

Её глаза туманятся. Такое лицо, которое здесь, со мной, и которое одновременно там, в райских чащах-кущах, из которых выбраться может только медиум, я видел только однажды в жизни, и только у этой женщины. Это поразительное лицо… нет, это выражение самого обычного лица, которое становится ослепительно прекрасным именно в минуту «между-мирами», сейчас вспоминается мне ежеминутно.
Она уже лежит перевернутой, спиной ко мне, но как женщина, наделенная дьявольской своей природой талантом одновременно и наблюдать извне и присутствовать внутри, она смотрит полуприкрытыми глазами поминутно то на меня, с трудом оборачиваясь, путаясь в своих волосах, то, теряясь – вглубь себя, своего какого-то странного, продолженного миллионами импульсов блаженного сна.

- Когда ты там, сзади, меня пробирает жуткая дрожь, ледяная дрожь. Это невозможно описать. Это совсем другое чувство, чем обычно… Это блаженный холод…

- Совсем по-другому, чем обычно?

Я не могу сдержать себя. Власть над чреслами – власть животного. Зверь рвется наружу, веля перевозбужденному телу двигаться с сумасшедшей скоростью. Жилистое чудовище выстреливает своей огненной слюной, вглубь, на сотни, сотни километров вглубь. Таково его предназначение. Его глубинное предназначение, его темная ось, его убежище. Только там зверь может умереть.
Когда зверь перестает пульсировать, ослабевает, наступает предел. Самка богомола должна была бы съесть своего неумелого, в миг обессиленного воздыхателя. Я валюсь на Нее, беспомощный. Она, ещё секунду справляясь с телом, застигнутым врасплох, сзади, уже с раскуроченными воротами, которые нежность и робость заставляют девушек прятать за семью запретами, поворачивается ко мне, и еле живыми, пересохшими губами шепчет:

- Какая наглость…

По ее бедрам уже течет мутная река – оба устья перекрыты этим маленьким наводнением, оба пульсируют, оба изнывают, оба пурпурные.

- Я почему-то рад своей наглости… Ты… в общем, в этом бесчестии теперь вся твоя женственность. Я впервые увидел тебя такой. Теперь… Что поделать, такой и буду хотеть. Ты бесстыдна.

- Это в тебе нет стыда. Но это… это прекрасно…

* * *

Я не могу оторвать от нее глаз. Потому что они светятся и она все время смотрит на меня, рассказывая какую-то чушь о своем кастрированном коте. Я цепляюсь взглядом за царапину на ее груди.

- Что это у тебя, покажи.

Она расстегивает ещё одну пуговицу сорочки, открывает шею, грудь.

- Это Матфей меня оцарапал. Спать со мной он не умеет.

Она хихикает, а я отгоняю ревнивую колючку. Возможно, царапался ее новый мужчина. Нет, все-таки кот, я очень хорошо знаю эти глаза. Сейчас она говорит правду.

- Пойдем, подышим воздухом.

Она встает, неровно как-то идет к выходу.

Мне всегда хочется с ней пить. Воды, шампанского, ее великолепного чая. Обычно Она… готовила чай, заливая крутой кипяток в китайский расписной фильтр-чайник. Чашка, керамическое сито, крышка. Какие-то фиолетовые птицы и драконы. Я никогда не замечаю, как она заваривает чай – «какие-то нелепые телодвижения», как в анекдоте про английского лорда, которому приходилось совокупляться ради продолжения роялистского рода.
Она делает свои телодвижения, мы болтаем, и незаметно мертвые веточки Magic Yunnan становится темными листьями – ферментированной в трюмах сухогруза травой, которой давно не хватало влаги. Её чай всегда божественен. Не могу понять, как ей это удается. После беру тот же чай, почти (почти!) такую же кружку, и… и - другой запах. Как чай в подстаканнике в поезде дальнего следования всегда – не домашний. Умереть, но не понять!
Женщину не нужно понимать, ее нужно любить. Слова Ошо. Я отгоняю мысль о рецепте чая, и о количестве ее предыдущих любовников. Все эти вопросы не слишком сложны, чтобы отгадать ответы. Секрет чая в том, чтобы, как говорят семиты, не жалеть-таки заварки. А количество ее мужчин – достаточное. Достаточное, чтобы быть ТАКОЙ женщиной.
Она наклоняется, чтобы взять стаканы для воды, я наливаю ледяную из кулера и замечаю, что стоять ровно ей трудновато.

- Да, ты знаешь, вчера отмечали мой уход. Столько надарили подарков (я представляю себе кучу «сувенирки» с фирменной голубоватой символикой от работодателя). И я кажется, опять выпила лишнего. Хотя пила совсем немного.

Снова хихикает и по-своему закатывает увлажнившиеся глаза. Я знаю такой ее взгляд – в эти секунды она не может скрыть смущения, симпатии, влюбленности – глаза легче закатитить, как бы говоря девичье смешливое «госс-пыдя!». Такой взгляд точно отличается от ее сурового, колючего, когда она сердится, или когда, хуже того, ей наплевать на меня. Жуткие такие, редкие взгляды.

Я отвечаю, невпопад как бы:

- О, пьянящий воздух свободы! Когда вырастают крылья, может опьянить и одна рюмка ликера, а когда находишься в рабстве, может не хватить и бутылки водки, чтобы захмелеть. Вчера, тебя, похоже, освободили с этой галеры!

Мы стоим на крыльце ее оживленного офиса, как на маленьком итальянском balkoni, с коваными перилами и мраморным полом. К перилам, конечно, по средне-русской традиции, прикручена жестяная курительница (пепельницей назвать эту лоханку язык не поворачивается), на светлом мраморе – следы въевшейся сигарной смолы. Я отворачиваюсь от этого сюрреализма (могло бы быть в стиле какого-нибудь нью-эйдж гения, вроде Дали: итальянский балкон и русские огарки), и незаметно смотрю в ее глаза. Они снова светятся, так, что если она сейчас солжет и скажет – «я никогда тебя не любила, мне просто было с тобой весело!», я ей не поверю.
Поэтому не спрашиваю, чтобы не стать жертвой… ее защиты.Она никогда не признавалась мне во лжи. Даже когда, во время одного нашего «большого разрыва», я встречал ее, не в силах вытерпеть разлуку, и видел ее такие же глаза. Она говорила, одев свой ледяной тон менеджера по работе с «особо важными клиентами»:

- Вся любовь, что ты чувствуешь – это только твоя фантазия. Чувства уже не взаимны. Это только твои чувства.

И уходила не оборачиваясь.

После того, как «большой разрыв» достиг критической отметки и в силу межатомных сил сменился «большим притяжением», она сказала, обнимая меня за плечи, прижавшись всем своим тоненьким тельцем:

– Я говорила правду, чувства были невзаимны, просто потому, что помимо любви к тебе, я была еще и очень, очень зла!

* * *

– Ну что, пока, мой друг…

Она обнимает меня одной рукой за шею, я, уже не в силах совладать с собой, обнимаю ее со всей страстью, ее тело удивительно подходит моему. «Ваши тела комплиментарны» - мог бы сказать мой профессор. Никогда не возникал вопрос – как лучше обнять ее, как взять на руки, все кривые сопрягались с парадоксальностью сложившейся головоломки. Ба! Как же просто, как оказывается просто… Как просто любить. Как легко все входит, подходит, как удачно складываются в молекулы наши атомы...

– Ну все, все. Отпусти меня.

Она отворачивает лицо от поцелуя.

– Постой ещё, одну минутку. Последнюю.

Я снова часто, быстро прикасаюсь губами к ее щекам, руки скользят по спине, бедрам, плоскому животу, поднимаются выше, ищут маленькую плотную грудь, она скромно отстраняется, оставаясь ещё в объятьях. И я вижу на ее глазах слезы. Она все еще улыбается, но уже плачет. Эта женщина очень, очень редко плачет. Перед мужчиной – почти никогда. Стоит ли говорить, что любая ложь, которую она сейчас скажет, выдаст ее с головой.

Она знает это, и говорит только две фразы голосом «ключевого менеджера»:

- Выбросишь стаканы! И не забудь свои диски!

Повелительница! Обожаю! Улыбаюсь!
«Одна пятая» сияет из-под выбеленного каре.

* * *

Ложь – это: ты сегодня так хорошо выглядишь, а я ужасна после вчерашнего вечера...
А правда: я хочу тебя, и готова прямо сейчас отдаться тебе, взять тебя, мне так хочется тебя поцеловать! Она не говорит этой правды. Правда сверкает в ушах своей 1/5.

- Дорогая! - ору я ей в трубку мобильного, - мне нужен твой совет. Скажи, что предпочесть – одну пятую или три четверых?

- Ха! Ну, если включить всю мою жадность, то конечно, три четверых! – она, конечно саркастична, и вправе это делать, поскольку в ней достаточно сил, чтобы ответить на чью-то ответную подколку.

- Господи, какая же ты глупая женщина, - умиляюсь я.

- Хи-хи, выбирать проще, смотря что тебе это принесет – радость или горе?

- Представь, что это ТЕБЕ что-нибудь принесет.

- Три четверти конечно весомей, но… одна пятая мне гораздо больше нравится как цифра…

Безупречная женская «чувственная логика»! – думаю я.
Одна пятая – это характеристика сапфира. Это очень хорошие, чистые камни. Гораздо чище «трех четвертей». Сколько там карат – значения для меня не имеет. Главное, чтоб камень был чистой воды, сиял старо-европейской огранкой, бил в глаз иссиним лучом. Я решил не брать бриллианты – они только для самых дорогих сердцу женщин. А я боялся привязаться к ней всем сердцем.

На память. Чтобы согревало…

Я (в сторону ювелира):

- Упакуйте одну пятую, пожалуйста.

И снова в телефон:

– Я сейчас к тебе приеду.

Маленькая такая коробочка. Я почему-то боялся ее реакции. («-Заклейте её так, чтобы не сразу можно было открыть»). Ну да, принимать столь интимный подарок от другого (как бы от "постороннего", уже отнесенного к классу "бывших") мужчины… Был бы женщиной – не взял бы, боясь оскорбить Своего Сегодняшнего. Она взяла. Ибо она не я, и за это я ее и полюбил. За разность нашу, доходящую до такого притяжения, что жить друг без друга было невозможно.

Она в белой блузке и полосатом синем лифчике. Смущается, что ничего белого не было. Такой вот французский стиль…Она в последний раз в моей жизни исчезает за корпоративной вывеской с синим шаром-эмблемой. Портал над лестницей скрывает сначала светлые волосы, потом узенькие плечи, потом и всю её.
Через две минуты, когда дверь машины гулко хлопает, скрывая меня за тонированным стеклом, мое лицо, только что выражавшее – «мне совсем не больно!», перекашивается от слез, которые вырываются, кажется отовсюду – из остекленевших зрачков, из гусиных лапок в углах глаз, моментально увлажняют ресницы. Большая ложь большого мужчины – мне не больно! О боже, как мне больно, больно-то как… Ровно две минуты назад эта девочка-женщина навсегда перестала быть моей.
Правда в том, что она уже давно перестала быть моей. Или никогда и не была?

Два месяца назад, я сказал ей:

- Милая, я думаю, что нам лучше не встречаться. Я уже не в силах противостоять сплетням, пересудам. Ты очень, очень дорога мне. Но всё. Всё.

Она ответствовала после короткого замешательства, немедленно взяв себя в руки и набросив свой ледяной образок:

- Не драматизируй. Я встреч не ищу. У меня уже давно другой мужчина.

Шок головокружения, мгновенная глухота, слепота.

Нокаут этой фразы проходил с месяц, гнев сменился отчаянием, отчаяние смирением, на место смирения позже пришло тепло – скучаю, хочу увидеть, и… прости меня, я все еще люблю.
Это мысли, которые никогда не были подкреплены словами. Кажется, что вместо них вылетает что-то бравурное – все отлично, нашел новый диск, послушай, как зажигает Оливия вместе с Ботти: «My one and only love». Что на самом деле значило – послушай, я все ещё кручу музыку вместе с тобой – так, как если бы ты была рядом...

* * *
Спустя еще пару недель после встречи на мраморном крыльце она пакует вещи и со своей всегдашней легкой улыбкой сообщает:

– Я переезжаю в Петербург. Просто предложили работу в интересной компании. И ехать есть к кому…

Она не говорит, к кому. А я не спрашиваю – чтобы не разбудить эту ревнивую колючку. Пусть будет маленькая тайна, ну или мой маленький самообман. Само-ложь.

«Тот самый другой мужчина», - думаю я, но не говорю этого вслух. Пусть будет или другой мужчина, или другая женщина, или даже другая чертова бабушка! Какая мне разница! Разница в том, что я не хочу знать о другом, пока я не ушел. Наври мне – пусть он появится после моего ухода. Будь милосердна.
Я молчу об этом. Говорю совсем другое:

- Вот, пришло время сказать и мне – я горжусь тобой! Как ты гордилась мной, когда мы были вместе... Два в одном – и новая работа, и новая любовь, да и вообще – новая жизнь. Столичная штучка! Я долго не понимал, что Ты, совершенно особенная, делаешь тут, среди всех этих ordinary people…
Я принужденно улыбаюсь и даже делаю этакое разухабистое гусарское движение рукой, разбивающей виртуальный бокал. Ой-ля-ля! Поручик пьёт до дна и немедленно ищет себе новую подругу! Бравада момента, полного адреналового шока. Спустя несколько часов буря норадреналина ставит все на свои законные места. Оказывается, боль игнорировать просто, только читая чужой, написанный на бумаге роман…

* * *

Она совершенно неординарная. Но сейчас она – молодая, счастливая, глупая. Когда женщина становится счастливой, она моментально глупеет.

- Пока, мой друг, - с улыбкой шепчет проказница мне на ухо.

- Какой же я тебе друг! Подружкам дарят на прощание букетик ромашек, а самоцветы дарят любимой женщине.

Я вдруг резко начинаю чувствовать разницу в возрасте, которая нас разделяла, но казалась несуществующей. 15 лет. Я вдруг повзрослел с ней за эти несколько минут ещё лет на пять…

- Телеграфируй! – дерзко, азартно бросает она.

- Напишу тебе, когда заведешь почтовый ящик.

- Вообще-то я уже давно завела.

- Вот туда я и буду писать.

- А… зачем? – ее отступление на пол-шага и хитрая улыбка умелой манипуляторши сбивают мой кураж.

- Действительно, зачем, если ты не отвечаешь. Очень трудно писать в пустоту….

Я обнимаю её, и через минуту, сжимая родное, знакомое тело, идеально ложащееся своими впадинками в мои руки, чувствую, как всё переворачивается. В этот момент дыхание как бы кувыркается вспять – глубокий вдох, комок в горле мешает выдохнуть, короткая борьба за жизнь, сумерки, как на похоронах очень близкого человека. Сумерки сменяются пеленой неопознавания… Я не узнаю этих людей, которые снуют рядом – иностранцы или инопланетяне? Они проходят рядом, их гомон напоминает говор проснувшихся утренних голубей.

То, что было привычным, робким, обнадеживающим, сладостным, манящим стало… далеко-далеким. Как взгляд в линзу подзорной трубы, перевернутой от обсервера тонким концом. Я отвожу ее чуть дальше, дальше и… из маленькой фигурки возлюбленной, как шутейный чертик, вдруг появляется перевертыш – она, ещё меньше, еще дальше. Она – вверх ногами. Перевернутая любовь.

Еще через несколько недель она напишет мне со своего нового почтового ящика, с ящика, выданного ей на «интересной работе», письмо, где как ни в чем не бывало, опишет прелести своего бытия. Две кошки в новой квартире – точнее один кот, Матфей, и одна самочка – персидская лысая кошка. Свои театры, музеи, концерты. Он замечательный. Мы прекрасно отдохнули на каком-то черно-красном море. И кажется, я забыла тебе сказать - спасибо за драгоценные камни. Ой, я говорила, но хочу сказать снова. Конечно, он знает про тебя – мы ничего друг от друга не скрываем. Её голос уже не становится по-девичьи трогательным, срываясь на тоненький шепток. Он снова, как у менеджера «по особо-важным вопросам». Прохладно-деловой. И это уже не ложь – все уже прошло. Уже нет смысла играть в последнее танго в Париже, делать па и запрокидывать голову назад от неожиданного, но желанного поцелуя. Чтобы сдаться после секунд фальшивой борьбы и упасть в руки, в которые так удобно падать.Теперь падать – в другие руки.
Я пока один. Я помню о тебе, да. Ты… как это выразить – в тебе все, как в хорошем коктейле сочеталось – и грех, и слезы, и любовь. Я даже истерики твои обожал. Что-то замыкало, переворачивалось внутри и я замирал, слушал – вот это истерика так истерика! До чего ж хороша, стерва! Моя испепеляющая стервочка-лгунья. Мой самоцвет старо-европейской викторианской огранки...

***

2009-09-29T20:04:21Z

Полированный, гладкий, в узлах вен
Исчезает в лузе сомкнутых губ.
С наслаждением ты б отдалась в плен
Оказался властитель бы твой груб.

Поглощаешь, как медом налит ствол
Как в пчелином царстве, где мед на вес
Так в твоем королевстве – игрив, зол
Языком управляет Эрот-бес.

Под распахнутой тканью блестит гладь
Наклонилась, стыдливо прикрыт взор
От чужих пересудов, что ты – блядь,
Я скажу только что это всё – вздор.

«Блуд» как слово из тех же корней взят,
что блуждающий в море пустом бриг.
Он проходит торосы, и рвет снасть
В устремлении в гавань придти вмиг.

До блаженной Гаванны один шаг
Он чертовски непрост, как и тот вздох
Что издать понуждает лихой враг,
На коленях держа – властелин плох.

Ты наверное также – в один миг
Обрести на земле мнишь иной мир;
И в блаженстве постельном издав крик
Попадаешь на райский небес пир.

Сколько раз ты клялась, что отдашь дань
Богу богову, так, чтоб душой взмыть!
Только движутся губы… Иди, стань
Мягкотелой, забывшей любой стыд.

Твой нажитый трудом плоти мир слаб;
Потеряешь за плодом его плод.
И оплакать его не с руки, факт.
Ты опять занята – полон твой рот.

Как же ты хороша!

2009-09-23T10:43:53Z

Какая же ты хороша! Смесь из синего кобальта,

Цинка белого, капель ультрамарина –

Глаза твои! Сколком раннего облака

Из расщелин век вынырнут, талые льдины.

Отчего же они голубые? Страшно, но сказано –

Моря чёрного блюдечко носишь в глазах, как икону,

По окладу которой словно мирром помазано;

Бог и чёрт над тобой убивались – тщетно, не тронули.

В аватаре смотрю – под бровями дугой, удивлённые

Незаметные взору сварливому тени наивные.

Ты ж ребенок ещё! Как же я пропустил – сны нескромные –

Все изгибы твои. До чего же изгибы сложились игривые!

Как найдемся теперь? Ты спешишь, но как будто ничуть не торопишься.

Никуда и куда-то, уходишь нарочно, упрямишься.

Прославляешь свою – точь-как-вточь – сотню лет одиночества,

Ни о чем не жалеешь, не плачешь, от ветра румянишься.

В животе яркий пульс. Это бьется сердечко неспелое.

Бьется там как подарок, как груз изумрудный, таинственный.

Ты сама как ребенок! Но всё же легка и… умелая.

Не умела бы – ты б не шептала: «единственный».

Он один (это ОН!), и навеки одним и останется.

Первый сын, как любовь, что свалилась нежданно-негаданно,

Ничего не спрося. Так бесстыдно прорваться старается

Жизнь на волю. Зачем? И до смерти не будет разгадано.

День за днём

2009-09-03T06:50:01Z

Пылит дорога. День за днем приходит осень.
Дождями окропит, в канавах встанут лужи.
Ты волосы свои затянешь в узел туже,
Склонишься, сны листая между прочим.

И вздрогнешь в полутьме. Такой негромкий шорох
Дыханья пряного, скользнувшего по шёлку!
Так лист шуршит, что по щебёнке, в горку,
Уносит осень, свой сжигая порох.

«Возьми меня с собой. Я буду за полшага
Идти во след. Придется – и босая», -
И улыбнёшься, прядь волос бросая
Через плечо; в глазах проступит влага.

«Как ординарец? Лекарь? Летописец скромный?
Кем будешь ты, милейшее созданье?
Зачем забота? Мы же без страданья
Проводим время в уголках укромных.

Как будто мы одни. И будто нет и счёту
Словам и медякам – о них не помнит нищий.
Всего ему полно – свободный ветер ищет,
Презревший, пьян, о будущем заботу».

«В любовницы возьму – твоя нагая скромность
И ночь, где тени лиц и плоти ароматы
Важней любых даров, хоть трижды будут святы.
Ты – или крест святой? Чья победит неровность?

Я к Богу на поклон не утруждаю ноги,
Сулит надежду он, земное услажденье;
Такое, что затмит душевное смятенье,
Что свет дает, успокоенье многим.

Ты в полутьме, ты тёмная блудница,
Но светлая, светлее озаренья.
Так тёмным вечером даешь ты мне спасенье,
Которому б и стоило молиться».

Йохан Йоханссон

Самый главный мужчина

Губы

Шах

Пенальти

Бархатная клетка

Человечек

Десять причин предпочесть мужчину женщине

Испытай моногамию

Вкус манго

Год крысы, ч.2

Вернуться к "Год крысы", ч.1ЛЕТО

***

-А что о тебе, моя героиня малого спорта?

-Ты знаешь, грустно стало от услышанного, но мне нагадали большой-пребольшой переезд. В другой город совсем.

-О чем же ты грустишь? Наверное, эта перемена – к счастью?

-Я верю, что всё к счастью. Я везде выживу. Я же «крыса», по-восточному. Грустно оттого, что тебя, «быка», рядом со мной, «крыской» среди звезд видно не было.

***

ОСЕНЬ

-Если нам по пути. Ну а если нет – вас не затруднит сделать небольшой крюк?

-Конечно, Лика. Мне очень приятно побыть с вами. В такой необычной… обстановке.

***

***

ЗИМА

С полгода спустя мы сидели с другом на кухне в окружении откупоренных бутылок и жареных на гриле свинячьих отбивных.

-Ну что, ты видел свою девчонку? О которой всё время рассказывал прошлой осенью. Лика, кажется? - обращается он ко мне.

- Религия пошла побоку? Так вот в чем состоит твой не к ночи упомянутый агностицизм! Веришь только в познанное на своей шкуре?

Он ухмыляется мне, думает несколько секунд, запивая кусок мяса огромным жадным глотком вина.

Но чьей?..

2 февраля 2009 г.

Год крысы, ч.1

ЗИМА

Я снова улыбнулся ей, разглядел имя на цветном шейном бейдже. И уже без намеков на сальности, адресовавшиеся раньше её соседкам, ответил:

-Вы, похоже, глубоко проникли в тему! – она уже не скрывала своей улыбки. – Надеюсь, деньги вас интересуют не сами по себе – это было бы скучно.

- Позвольте вас проводить, похоже, мы оба пешком, к тому же нам есть о чем поболтать. Например о том, почему вы не любите рассуждать о любви.

-Вы так забавно застыли. Прямо посредине лужи, а я жду вас на том берегу. Переходите, я всё-таки на каблуках, а они больше подходят для взятия брода.

Я с надеждой перевожу взгляд с её каблуков на краю лужи выше, и вижу её глаза - они смеются. Значит, не заметила моего бесстыдного любопытства.

- Эмма, я должен вам признаться. Я засмотрелся на вас, и, чего уж греха таить, с удовольствием. Вы, простите за эпитет, такая… форматная женщина.

- Великолепно! Унылость ситуации с запчастями скрасила наша непринужденная беседа…

Ей двадцать три. Чудный возраст!

***

На следующий день мы каким-то образом после её вынужденной работы снова оказались вместе.

- Вы знаете, Эмма, я впервые в жизни вижу слякоть в январе. Даже поля оттаяли. Давайте походим по земле, я так утомился городской грязью.

Мы едем с ней в поля, оставляя позади сизые здания мегаполиса, и на первой же проталине встречаем подснежники, молодую мать-и-мачеху.

- Я думаю, что это норы полевок. Такие мыши. Ну, маленькие крыски.

- Всё изрыто. Наверное, они ищут выход из какой-то затруднительной ситуации?

- Возможно, и мыши – ищущие существа. Но нам неизвестен их язык. Я кстати помню, что и вы – Крыса, поэтому не смею больше уничижать интеллект близких вам существ…

ВЕСНА

-Давай пообедаем вместе? – позвонил я ей однажды, - возьмем сока, пирожков, посидим на лавочке?

-Ты придаешь такое значение словам? – я улыбаюсь её наивному суеверию.

- Да, как ты мог заметить, когда мы разговаривали зимой о деньгах. Слова – это мантра, я верю в энергию слов.

-Эм, ты знаешь… Скоро мой отпуск… Послушай, давай поедем вместе?

-Тогда спроси разрешения у своей мамы. Она ведь может хватиться дочери, сбежавшей с незнакомцем…

-Влюбиться и полюбить – разные вещи, по-твоему? – её темные глаза посмотрели на меня испытующе и снова с грустью первого дня нашего знакомства.

- Мне кажется, это две очень большие разницы, - отвечаю я ей на одесский манер, и щурюсь в сизую даль.

Я пишу ей на следующий день, в каком-то возбужденном состоянии, как будто напиваясь последними чудными глотками воздуха:

Я мучался своими «почему», а она как будто уже знала все ответы на сложные вопросы взрослого мужчины:

Ты одна

Она лежала на спине,нагие раздвоивши груди, -И тихо, как вода в сосуде,Стояла жизнь её во сне.

– Милый, это ведь просто кольцо с камнем, а не обручальное кольцо, да?

- Я хочу понять, куда утекает это ручеёк. Жаль, что в темноте не видно, но я прослежу пальцами. Позволь…

- Неожиданный поворот событий. Что ты мне позволяешь с тобой делать! – громко шепчу ей в спину.

- Да, конечно, я был несколько неуклюж, и что уж говорить, «ошибся дверью». Но побывал «не там» к своему глубокому удовольствию! Давай пойдем уже наружу, к людям.

***

- Возьми меня в жёны, Марчелло, я так давно жду твоего слова! Возьми меня в жёны!

- Ты нужна мне, Мадлена! Ты нужна мне!

- Ты очень красива. Ты одела кольцо на обручальный палец? Что бы это значило? – Я подсаживаюсь к ней и приобнимаю за талию. – Часто его носишь?

- Не забываю. Всегда одеваю в люди. Ну и для тебя постаралась.

- В люди, чтобы думали, что ты замужем, и не приставали?

Никаких обязательств! Мля! Я чувствую жуткий прилив зеленоватой ревности:

Вернуться к "Год крысы", ч.1

ЛЕТО

Она лежала на спине,
нагие раздвоивши груди, -
И тихо, как вода в сосуде,
Стояла жизнь её во сне.